Я попытался перехватить ее взгляд, но не смог: глаза залеплены пластырем. Прикоснувшись к глазным яблокам, я почувствовал, как они движутся под подушечками моих пальцев. «Его здесь нет, — зашептал я ей на ухо. — Это я, Дарман, он больше тебя не обидит». Услышав мой голос, она обхватила меня руками, а ледяные ноги обвились вокруг моей талии, но ее по-прежнему сотрясала дрожь, и слова, которые она пыталась произнести, прерывались рыданиями. «Нет, он здесь, — шептала она. — Он рядом, я слышу, как он дышит, он на тебя смотрит». Безглазое лицо, такое теперь близкое, сделалось вдруг неузнаваемым, а когда я взял ее на руки и поднял, взгляд мой упал на экран: герои картины, мужчина и женщина, тоже обнимались, то кружась в этом объятии, то застывая на фоне мелькающих фрагментов мрака и света. «Вставай, — сказал я ей, пытаясь рукой нашарить на полу ее одежду, — Ну же, вставай, я помогу тебе одеться, а потом выведу отсюда». Однако стоило мне выпустить ее из рук, как она глухо падала на голые доски, и те содрогались под тяжестью ее тела, мягкого и податливого, словно без костей, и она без устали твердила, что нет, что даже если я не вижу его, он все равно смотрит на нас, что он все видит и на все способен. Очень осторожно я попытался отлепить уголок лейкопластыря, зачеркнувшего оба глаза одним длинным тире, но она вскрикнула так громко, будто я пытался содрать кожу. Но я должен, я обязан спасти ее, и если не получится одеть, то просто возьму ее на руки голую и понесу через те же туннели, по которым пробирался Вальтер, когда бежал от меня. «Он смотрит на тебя», — шепнула она, ничего не видя, но внезапно напрягшись, и в эту секунду, словно порыв ее послужил неким сигналом, фильм кончился, и на нас всей тяжестью опустилась тьма.
«Он не увидит нас, — сказал я. — Свет погас». — «У него был фонарь, — еле слышно шепнула она мне на ухо. — Найди его и включи прямо ему в глаза», — отодвинулась от меня и принялась обеими руками шарить вокруг себя, передвигаясь на коленях под скрип половиц. Теперь я тоже стал незрячим, как и она, и поэтому испугался, что она отползет так далеко, что я не смогу найти ее ни руками, ни на слух, однако ее дыхание и голос стали для меня проводниками в том космосе кромешной мглы, что с каждой секундой все расширялся и расширялся, словно кинотеатр незаметно увеличивался в размерах, а амфитеатр медленно вставал на дыбы в своем стремлении сбросить нас в пропасть, кренясь, как палуба тонущего корабля, последние пассажиры которого соскальзывают по гладкой поверхности вниз, не находя спасительной возможности ухватиться за трос или вцепиться в перила, их единственной надежды удержаться от головокружительного падения в море. «Фонарь упал, — твердила она, — и должен быть где-то здесь». Тот самый фонарь, которым он ослепил ее в магазине, вспомнил я, тот, который он ставил во время допроса перед задержанным, чтобы бедолага не увидел его лица; такая громоздкая и тяжелая, под стать оружию, штука, столь же немилосердная, как и охотничье ружье, которое ему даже не пришлось взять в свои руки, чтобы убить Андраде. Я вытянул руки вперед, поводил ими вокруг себя, но тела девушки не было — только пустота. Тогда я поднялся, решив двинуться навстречу ее дыханию и шорохам, но споткнулся об отошедшую половицу, упал и покатился вниз с твердой уверенностью, что меня заглатывает пустота, что я неизбежно сломаю себе шею, приземлившись в бесконечно далеком партере.
Мне удалось остановиться двумя-тремя рядами ниже. Только я уже не слышал ее, и никакой возможности понять, где же она, у меня не осталось. Попробовал позвать ее по имени, но она не ответила. Очень осторожно я начал сдвигаться по кромке деревянной ступени, словно по верхнему карнизу здания с завязанными глазами. Мне нужно было услышать ее, она просто не могла оказаться далеко, но слух мой улавливал только пульсацию собственной крови, свое дыхание и медленное движение тела: тишина в союзе с темнотой создавали ощущение глухой и шершавой кирпичной стены. Ничего не вижу, думал я, ничего не слышу и скоро потеряю способность двигаться, поддавшись навязчивому и сладостному призыву отдаться неподвижности, подобно тому, кто опускается на морское дно или замерзает во льдах. Но нет, моя воля пока что не желала сдаваться: я остановился и закрыл рот, приглушая звук своего же дыхания. И тогда я услышал чужое дыхание — но не ее. Басовитое и мягкое, чуть прерывистое и в то же время спокойное, напоминавшее сопение огромного спящего животного. Хотел обернуться, испытывая острую потребность установить источник этих звуков, но удержался. Нужно было делать вид, что я ничего не слышу, ни в коем случае не менять положение головы.
«Он смотрит на тебя», — говорила она. Возможно, он обладает способностью слышать движение руки в воздухе, моргание век, участившееся от страха биение сердца и шелест сгорающей сигареты. Именно это я и увидел, подняв голову: спокойный красный огонек в пустоте: он то угасал, то снова разгорался, словно мигающий глаз рептилии.
