— Когда вы сказали ему? — спросил Джек, стремительно бледнея.
— Так Леннокс Мэйн знал!
Джек был потрясен до глубины души.
— Этого просто не может быть! — Он покачал головой. — Леннокс бы никогда…
— Леннокс Мэйн и родную тетю бы продал, — презрительно скривился Вилли.
— Так это Леннокс убедил тебя поставить на эту лошадь? — спросила девушка.
Джек кивнул.
— Вы уверены, что Ямынь охромел?
— Клянусь. Я знаю Ямыня как свои пять пальцев, — решительно кивнул человечек. — Это единственная лошадь с четырьмя белыми чулками в конюшнях Болдока…
— Болдок! — Девушка вскочила на ноги, смотря на Джинса. — Вы сказали — Болдок?
— Именно так, мисс.
— Кто владеет этой усадьбой? — быстро спросила она. — Фамилия?
— Грейман.
— Какой он из себя?
— Старик лет шестидесяти, седой и жесткий, как гвоздь. Тот еще старый дьявол; готов поспорить, он слишком хитер даже для Леннокса Мэйна.
Она долго молчала после того, как Джинс пошел своей дорогой дальше, а потом внезапно спросила:
— Пригласишь меня на дерби, Джек?
— Боже правый! Вот уж не думал, что тебе захочется это видеть, — покачал он головой, — видеть крушение всех наших надежд.
— Так ты возьмешь меня туда, Джек? Мы можем нанять авто на день и посмотреть гонку с его крыши. Отвезешь меня туда?
От удивления он смог только кивнуть. До сих пор она не проявляла ни малейшего интереса к скачкам.
Похоже, какие-то сведения о проблемах гнедого фаворита все же просочились наружу, потому как утром гонки на Ямыня давали уже двадцать пять к одному, а утренняя пресса муссировала слухи о постигшей его неудаче.
«До нас дошли сведения, — писала „Спортинг-пост“, — что с Ямынем, „темной лошадкой“ мистера Греймана, не все в порядке. Возможно, неверным будет называть этого коня „темной лошадкой“, поскольку он уже дважды принимал участие в скачках, но, пока имя Ямыня не появилось в списке участников, немногие могли предположить, что сын Мандарина и Эттабелль намеревается участвовать в соревнованиях такого уровня. Мы питаем глубокое уважение к хозяину лошади мистеру Стюарту Грейману и надеемся, что слухи преувеличены».
Марджори раньше не бывала на скачках и, наверное, была бы впечатлена и более скромным событием, но Эпсом стал настоящим откровением. Это были не столько скачки, сколько гигантский фестиваль и ярмарка. Толпа пугала девушку. Стоя на крыше автомобиля, она попыталась прикинуть число собравшихся. За пестрым скопищем народу не видно было травы на холмах; люди бесчисленной фалангой тянулись от одного края скакового круга до другого, занимали все места, окружали букмекеров и заполняли беговые дорожки между гонками. Оглушающий шум, беспрестанное движение, калейдоскоп цветов, палатки и афиши привлекали ее внимание больше, чем лошади.
— Публика только о Ямыне и говорит, — сказал Джек, вернувшийся с разведки. — Говорят, что Ямынь в скачке участвовать не будет. Газеты готовят нас к этому. Боюсь, дорогая, я показал себя невероятным глупцом.
Она перегнулась через край крыши и вложила что-то в его руку — листок бумаги, с удивлением понял Джек.
— Это что — кредитный билет? Ты собираешься сделать ставку?
Она кивнула.
— Я хочу, чтобы ты сделал ставку для меня.
— И на кого же?
— На Ямыня, — ответила девушка.
— На Ямыня! — недоверчиво повторил Джек и посмотрел на билет. Тот был на сотню фунтов. Юноша только беспомощно воззрился на невесту. — Не нужно этого делать, право же, не стоит.
— Я прошу тебя, — твердо сказала она.
Джек пробрался туда, где принимали ставки букмекеры из конторы Таттерсолла, и после окончания предварявшей дерби гонки нашел там своего знакомого. Когда юноша вернулся к невесте, ставки выросли еще.
— За эту сотню мы в случае выигрыша получим две тысячи, — сказал он, — но я еле заставил себя сделать ставку.
— Я бы очень разозлилась, не сделай ты этого, — ответила девушка.
— Но зачем… — начал было он и замолчал, когда на доске появились имена участвующих лошадей. — Ямынь участвует, — прошептал он.
Никто не знал этого лучше Марджори. Она видела бирюзовый камзол жокея на предварявшем скачки параде и заметила знаменитые белые чулки сына Мандарина, когда лошади выходили к старту. Ее рука, державшая бинокль, болела от напряжения, но она все смотрела на бирюзовый камзол, пока белая лента не взлетела вверх и две сотни тысяч голосов не закричали в унисон: «Стартуют!»
Бирюзовый камзол был третьим на подъеме, четвертым на ровном участке у поворота железной дороги, снова третьим на выходе на прямую после поворота с Таттенхем Корнер — а затем пронзительный голос ближайшего букмекера возвестил: «Ямынь победил!»
