Теперь на сцене остался лишь один император. Видимо, он был настолько потрясен своим неожиданным избавлением, что не сразу опомнился. Так, во всяком случае, казалось Септимию. Но к тому времени, когда
Септимий расправился с соглядатаем, император встал на ноги, сбросил массивные оковы. Они отлетели на несколько шагов и глухо ударились о подмостки.
— А ну-ка, покажи кулак, — сказал император, подходя к Септимию.
Септимий, глупо тараща глаза, сжал ладонь и поднес кулак чуть ли не к самому носу властелина.
— Чудовище! — с чувством неподдельного восторга произнес император. — Здорово ты их расшвырял!
Покосившись на актера, лежавшего в прежней позе у его ног, добавил с плохо скрываемым злорадством:
— Этот уже отыгрался. А ведь считался первым актером. И сколько ролей сыграл! Сколько наград получил! Всё в руках Фортуны!
Зрители вопили, топали ногами…
На сцену вышел Тигеллин.
— Уйми народ! — сказал император коротко. — Объяви, что представление окончено. Пусть расходятся по домам.
— Народ радуется, что ты вне опасности. Этот простой человек, — Тигеллин указал на Септимия, — не мог спокойно видеть, как императора заковывают в цепи, даже если это происходит на сцене. Настолько к тебе велика любовь толпы, божественный!
— Да, народ меня любит, — самодовольно сказал император. — И я плачу ему тем же. Стал бы я выступать на подмостках, если бы не хотел доставить удовольствия римлянам. Даже в этом наряде персидского деспота я остаюсь их любимым Нероном. И им нравится, что император — великий артист. А этот старый болтун Квинт Цецилий уверял меня, будто я уроню свое достоинство, если покажусь на подмостках. Ему стала поперек горла моя слава.
— Вот ты и сам понял, божественный, кто тебе друг, — сказал Тигеллин, угодливо склонившись, — Разве можно верить этим старым болтунам, похваляющимся знатностью рода. Юнец, впервые прибывший в Рим, более достоин твоей божественной милости, чем все они, вместе взятые.
— Ты прав, Тигеллин, — охотно согласился император, — Этот человек заслуживает награды. Объяви народу, что я дарю юноше четыреста тысяч сестерций, а ты возьми его на службу в преторианскую гвардию. Под охраной таких, как он, мы заживем как боги.
С этими словами император скинул маску.
В глазах Септимия потемнело, словно его ударили доской по голове. На сцене стоял тот самый буян, который прошлой ночью напал на сенатора.
— О! Да он у тебя свирепый! — крикнул человек в коротком плаще, отскочив от ворот конюшни.
Натянув цепь, к нему рвался черный лохматый пес и скалил острые зубы.
Отстранив собаку, наружу вышел юноша лет двадцати, светловолосый, с румянцем во всю щеку.
— Это ты, Регул? — воскликнул он удивленно.
— Мимо проходил. Вот и заглянул. Нет ли у тебя кабаньего навозу?
— Кабаньего навозу?
— Ну да. Ты разве его не употребляешь?
— А что с ним делают?
— Натираются и золу его на молоке пьют. От ушибов помогает.
— У нас в Сицилии от ушибов травами лечатся.
— А как твоего пса кличут?
— Никс.
— Да… — сказал Регул после долгой паузы. — Зачем ты его только сюда привез? Лучше бы раба купил. Раб лошадей накормит и на проминку выведет. А от собаки какая польза?
— Привык я к Никсу. Он со мной коней пас. От волков их стерег. А раб мне ни к чему. Коней я сам кормлю и чищу. Они одного меня признают.
— У тебя трехгодки сицилийской породы, коренной — Огненный, сын Фукса и Этны. В Сиракузах ты самого Андроника на полкруга обошел.
— Откуда ты это все знаешь? — удивился юноша.
— Всего я не знаю, — скромно ответил Регул. — Вот, к примеру, как ты в Рим попал и как тебя зовут?
— Звать меня Неáрхом. Сам я из Тавромéния. Только я в Сиракузах приз взял, подходит ко мне один, такой важный, в тоге. Сервилием назвался. Говорит мне: «Слушай, парень, поедем в Рим. Нравятся мне твои кони. Коренной центенарием[84] будет. За белых выступать станешь. Вот тебе деньги на дорогу и на обзаведение».
— И много он тебе денег дал?
— Тысячу сестерций.
— Всего тысячу монет! И ты согласился из-за них мараться?
— Он еще тысячу обещал дать после скачек. Думаю, не обманет.
— Другой с умом и пять тысяч за один выезд загребет.
— Это как?
— Ну, к примеру, ты в заезде четырех колесниц участвуешь. Приз — пятьдесят тысяч сестерций. Придержишь коней — и от победителя пять тысяч получишь. Понял?
— Так нечестно! — вспыхнул Неарх. — Как после того своим коням в глаза посмотришь? Кони-то ведь тоже хотят первыми прийти.
— Ну и чудак! — сказал Регул, деланно расхохотавшись. — Чего им в глаза смотреть? Ты о себе лучше подумай! За пять тысяч сестерций ты и квартиру наймешь, и крепкую рабыню купишь, чтобы твое хозяйство вела. Заживешь, как патриций. По рукам?
— Иди-ка ты отсюда… — сказал Неарх, побагровев, — Не на такого напал.
— Ого! Да ты так же скалишь зубы, как тот пес. Наняли тебя за тысячу сестерций, а ты и лаешь. Где тебе в Риме жить, деревенщина! Погоди! В последний раз предлагаю добром. Не хочешь? Ну смотри, чтобы не просчитаться!
Сплюнув сквозь зубы, Регул ушел. У него была какая-то разболтанная походка. И весь он был похож на дергунчика с нарисованным лицом.
