– Непродолжительность службы при этих дворах, конечно, служит доказательством, что в Берлине нам больше улыбалось счастье. Ее величество королева милостиво изволила относиться к усердию брата, – заключил младший Левенвольд и взглянул на старшего.
– Точно так же ценили при берлинском дворе и службу моего брата, – отозвался старший, – но… обстоятельства и главное – желание быть ближе к нашим имениям, по смерти родителя управляемым не близкими нам людьми, решили мой выбор. Я попросил увольнения и получил вот эту аттестацию. – И барон Левенвольд передал в руки Якова Вилимовича Брюса документ с печатью прусской придворной канцелярии, где превозносились до небес его «способности, усердие и редкое знание придворных обычаев».
Прочитав аттестат и возвращая его, Брюс не утерпел, чтобы не повторить вслух нескольких заключительных хвалебных эпитетов официального языка придворного прусского стилиста.
Государыня при словах Брюса еще раз обратилась к старшему Левенвольду и милостиво изрекла:
– Услышав, как в чужой земле вы показали ваши достоинства, я еще более радуюсь, что могу считать вас отныне в нашей службе, где открыта будет вам лучшая дорога к снисканию отличий.
Опять братцы, встав с мест и принеся почтительную благодарность за доброе мнение о них и августейшую милость, были удостоены целования руки.
Подали уже последнее блюдо – сладкое. Князь-хозяин счел нужным обратиться к государыне с извинениями насчет недостаточности угощения.
– Полно, полно, Александр Данилыч. Мы всем были очень довольны, только недовольны тем, что ты сам спрятался.
– Никак нет, ваше величество! – отвечал светлейший, и, встав с места, князь, подойдя к ее величеству, низко поклонился и, целуя монаршую руку, получил поцелуй в лоб.
Все поднялись и, в свою очередь, принялись благодарить хозяев. Левенвольды, окружив княгиню Дарью Михайловну и сестру ее самыми отборными учтивостями, заявили свою благодарность за милостивый прием и угощение.
– Мы всегда рады вас у себя видеть! – ответила светлейшая княжна.
– Если позволит его светлость, мы бы сочли себя счастливейшими из смертных – бывать у вас и свидетельствовать свою преданность! – ответил старший Левенвольд.
Младший подошел к князю и произнес ему пышную благодарность, удостоясь опять кивка головою, как бы в сторону выхода. Затем светлейший, поворотясь спиною к нему, сказал Ушакову:
– Андрей Иваныч, что ты так, братец, поспешил утром-то уйти, да и теперь словно норовишь также направить лыжи…
– Ваша светлость, нужное кое-что есть исполнить-с.
– Да поговорить бы нам надо…
– Как изволите… Будет приказать что – я готов принять приказание.
– Не в приказанье дело. Нужно перекинуться словами двумя-тремя. Пойдем-ка, Алексей Васильич?.. А, Алексей Васильич! – кричал светлейший, ища Макарова, но его уж и след простыл.
– Коли нужно вам, ваша светлость, конференцию учинить с Макаровым, ужо я к нему съезжу, дельце некое справивши. К тому времени, может, и досужней будет вам? Не изволите ли так? Под вечерок али утром… не лучше ли?!
– Пожалуй, так и лучше будет, – согласился князь.
– Меньше глаз и ушей лишних-с, ваша светлость, – пошептал на ухо князю Ушаков.
– Правда, правда твоя… Так до утра. Смотри же!
– Будем… часочку к восьмому-с! Не поздно, чай?
– Пожалуй… Так смотри, я жду вас.
– Как приказано-с. Одно, ваша светлость, если Алешки Макарова не уловлю… все едино, сам буду-с.
– Ну… я за ним пошлю от себя еще, – порешил князь, подавая дружески руку Ушакову, спешившему – кто бы знал куда? Трудно было бы поверить, если бы кто сказал: к Толстому!
Примирение с князем и взятка в сто дворов не помешали Ушакову ехать торговаться еще и со старым грешником. У него думал Андрей заломить разом столько, что или он вправду раскошелится вдосталь, или – шапками врознь. Случаем нужно пользоваться! Как знать, скоро ли другой представится и так ли ловко будет подойти да потребовать за содействие, как теперь. «Куй железо, пока горячо, застынет, напрасно руки околотишь» – решил, сходя с княжеской лесенки генерал-разыскиватель.
Уже смеркалось, когда Андрей Иванович поднялся до кельи Толстого и нашел в передней сторожей, сидевших неприметно за какою-то занавескою.
Пройдя мимо них к самому графу, Андрей Иванович нашел у него, совершенно неожиданно, двух посетителей. Калякали со старцем вполголоса граф Андрей Артамонович Матвеев, которого здесь считали жившим преспокойно в Москве, и барон Петр Павлович Шафиров, совсем поседевший и постаревший во время своего несчастия. После возвращения ему чинов и отличий Ушаков еще не видел знаменитого дельца. А тот, очевидно, чуть не с отвращением подал свою руку разыскивателю, любезно задумавшему поздороваться с графом и бароном.
– Ну что? – спокойно спросил генерала Толстой. – Новенького не скажешь ли нам чего, голубчик?
