– Нет! – И новый тяжелый вздох. Переведя дух, Анна молвила почти спокойно: – Да и к чему это? Надоест. Он принц, у которого свои обязанности, к голштинцам прежде всего; затем другие дела… Вот, говорят, совет будет. Нужно нам всем там делом заняться. Мамашу так легко обойти; нужно не допустить провести ее плутам и мошенникам. Хорошее ли дело – дождаться до ропота? Угрозы в подметных письмах!.. Обвинения вельмож в воровстве, в утеснении народа!.. Нам терпеть и допускать этого нельзя. Помни, Лиза, нужно отдать отчет Богу. А если мы друг от друга не будем ничего скрывать и в дела войдем в совете, я полагаю, начнется доброе управление – не чета теперешнему. Хоть я вышла за иностранца – сердцем я русская и горячо принимаю все, что касается нас и нашего положения. Маменьке советуют и вкось и вкривь – каждый на свою руку; она не знает, как ей поступить, и со всеми соглашается, думая, что всякий совет дается ей добрым человеком. Между тем всякий норовит как бы хапнуть, а получит, так и с врагами нашими соединиться готов. – И голос цесаревны перервался от волнения.
Елизавета Петровна принялась успокаивать сестру и наконец достигла цели, дав слово делать все, что она велит.
Совсем уже не тою вышла юная цесаревна из опочивальни своей сестры, об руку с нею.
От прозорливой Авдотьи Ивановны не скрылась чувствительная перемена в выражении лица Елизаветы Петровны. Еще за четверть часа Чернышева смотрела на нее как на неразумную девочку, которую можно повести и направить куда угодно. Теперь в ее глазах просвечивала вовсе не покорность, а чуть ли не антипатия к бывшей наставнице.
Авдотья Ивановна закусила губку и подумала: «Теперь нужно ухо востро держать: ускользнет, того и гляди».
И она была права, предполагая опасность для себя с этой стороны. Речи любимой сестры подействовали на Елизавету Петровну, которая хотя была добра и доверчива, но унаследовала от отца часть гениальной его прозорливости. Чернышева не замедлила испытать это на себе. Когда, выходя из дворца под руку с юною цесаревною, она слегка прижала эту руку, Елизавета немедленно вырвала ее и, сделав быстро несколько шагов вперед, пошла не оглядываясь.
Обе молчали во всю дорогу, и когда вступили на крыльцо, с которого часа за два сходили такими веселыми и дружными, Чернышева молча отвесила низкий поклон, а цесаревна кивнула ей головой и скрылась в своем коридорчике.
Авдотья Ивановна простояла с четверть часа на одном месте, раздумывая о случившемся, а потом медленно сошла с крыльца, направляясь домой; дойдя до дому, она повернула назад, рассчитывая дождаться возвращения государыни, но затем снова поворотила назад. Этот маневр она проделала уже три раза, как вдруг ее обогнала цесаревна Анна Петровна в сопровождении своей гофмейстерины Клементьевой. Последняя, поравнявшись с Чернышихой, плюнула будто ненарочно, но угодила на шубейку генеральши, которая отряхнулась так неосторожно, что брызги полетели на виновницу задорной выходки. Цесаревна пошла скорее, не оборачиваясь, и скрылась во дворце.
В ту минуту, когда Чернышева остановилась как вкопанная, она почувствовала, что кто-то схватил ее за обе руки сзади.
Этот человек, как можно было судить по сжавшим ее тискам, не дававшим ей сделать ни малейшего движения, был очень силен и ловок. Первая мысль, пришедшая ей в голову, была, что это Ягужинский.
– Оставь, Павел Иванович! – сказала она шепотом.
– Не оставлю, потому что я не Павел Иванович, – также шепотом отвечал голос Сапеги.
– Пане Яне! Поверь, мне не до шуток и не до смеха в сей момент.
– И мне тоже приятели устроили маленький кунштик. – И, поворотив здоровую генеральшу к себе лицом, как перышко, могучий Сапега шепнул ей на ухо: – Бутурлин с компанией…
– Это пустяк, если мы с тобою не будем тратить времени и примемся за дело теперь же. Зайди ко мне – порассудим, за что приняться. Не на улице же стоять и рассуждать.
– Конечно… – согласился Сапега и последовал под гостеприимный кров союзницы.
Усевшись за тот же стол, где пировали Ягужинский и Макаров, и принимая из рук хозяйки стопку с романеею[18], ту самую, из которой угощала Авдотья Ивановна кабинет-секретаря, Сапега коротко спросил:
– От друга или от врага?
– Когда же и из-за чего мы успели сделаться друг другу врагами? – ответила генеральша.
– Я не знаю и не желал бы узнать сам… если…
– Если не было причины, понятно, не может быть и изменений взаимной приязни. А причины ни одной я не имею.
– А я имел бы право высказать подозрение, способное такого недоверчивого, как я, бросить в море догадок.
– Рассей, князь, все твои подозрения, лучше в тысячу раз знать даже самые несправедливые обвинения, чем быть в сомнении.
– Была ты у Шафирова третьего дня?
– Была.
– Зачем?
– По приглашению его жены, моей подруги и родственницы. Я не могла отказаться быть восприемницею ее внука.
– Значит, на крестинах… с другими в компании. Вместе со всеми ушла или осталась?
– Раньше других ушла и… приехала прямо домой… у меня голова болела… и тотчас, воротясь, разделась и легла.
