– Подождите! – Стах кинулся следом, заступил батюшке дорогу, стал горячо объяснять: он сейчас далеко живёт, в Ленинграде, учится на врача… А она здесь одна, не на кого опереться, и… невозможно оставить… больше нельзя – так, врозь… невыносимо… – и прочую нёс околесицу, какие-то жалкие глупости, понимая, что сейчас его справедливо турнут.
Священник остановился, внимательно посмотрел на него, жестикулирующего:
– Куда вы торопитесь? У вас что – обстоятельства? – и голосом присел на этом слове, и осудительно прищурился, глядя из-под рыжих бровей.
– Нет! – воскликнул Стах. – Я мог бы вам соврать, но – нет! Просто… – и выдохнул: – Просто я не могу больше. Измучился. И она тоже…
Мы давно, с детства вместе и привыкли быть близко друг к другу… и это… давняя история.
Священник усмехнулся, оглядел позади себя давно не крашенную колокольню, облупившиеся, с островками обнажённой кирпичной кладки ворота, в которые на территорию комплекса въезжал старый «москвич».
– Узы церковного брака, молодой человек, – проговорил он, – не гарантируют вам безмятежной жизни вдвоём.
Стах перехватил его взгляд и тоже отметил и помятый «москвич», и обшарпанные службы, и переполненный помойный бак у дальней стены… Спросил:
– А у вас дети есть?
– Есть, пятеро, – буднично ответил тот.
Стах вытащил из внутреннего кармана куртки свёрнутые в трубочку восемь купюр по двадцать пять рублей и протянул:
– Вот, возьмите вперёд за… таинство.
Тот деньги взял, невозмутимо пересчитал, вновь поднял брови:
– Здесь… слишком много, – проговорил сдержанно. – Вдвое больше, чем надо. Венчание обойдётся вам в сотню. И это не мне, а на храм.
– Возьмите, пожалуйста, всё, – настойчиво повторил Стах. – Сами разберётесь – куда и на что.
– Ну, хорошо, – ответил священник, приподняв подол рясы и пряча деньги в карман брюк. – Понимаю вас. Тогда тут и на венчальные свечи будет. И вот ещё: у нас недавно столовая для художников-миниатюристов открылась. Там вкусно, по-домашнему так, и красиво. Вон, за колокольней направо. Можно после венчания отметить. Приезжайте завтра, часам к десяти; чистый плат нужен, и… кольца есть?
– Есть! – торопливо проговорил Стах, доставая коробочку с подарком Папуши. – Это, конечно, не золото, но…
Священник отвёл его руку:
– Завтра и отдадите. – Спустился по ступеням и, не оглядываясь, пошёл по двору к машине, из окна которой высовывался мужик и, энергично жестикулируя, что-то объяснял отцу Николаю.
Холодный ветер ерошил огромную лужу, посреди которой «москвич» остановился, и отец Николай, стоя у кромки её, что-то негромко отвечал. Реплики их заглушал грай с ближнего тополя, обжитого семейством грачей. Они поднимались в воздух, вздымаясь до колокольни, над которой быстро и легко неслись грязноватые облака, медленной каруселью кружили вокруг неё, спускались и снова усаживались на ветви тополя.
Пахло холодной водой, гниловатой затопленной почвой, дымом и хлебами из невидимой отсюда печи…
Удержать в руках тяжёлую доску Пётр Игнатьевич не смог бы. Дочь просто поставила её отцу на колени, прислонив к его груди – ликом к себе и Аристарху, – и измождённое лицо больного как-то удивительно рифмовалось, странно подходило иконе, будто являло её продолжение. Золотисто-коричневый плат засиял под витражным светом цветных окошек веранды; лики Божьей Матери и её вышколенного мальчика со взрослым лысоватым обликом зажили, задвигались – закивали в нетвёрдых руках Петра Игнатьевича, – будто одобряли момент.
Тот глубоко вздохнул, собираясь со словами.
– Ну, так… живите… порядочно, – проговорил слабым дребезжащим голосом. – Вот пусть она смотрит на вас всю жизнь, как смотрела на нас. Живите…
И заплакал… Разом ослабел, откинулся головой на спинку кресла.
Трудно ему далась эта новость, да и боль постепенно возвращалась.
И, конечно, не сбылись вожделенные мечты Стаха об объятиях сна в спокойной постели – ибо всю ночь Дылда ушивала для венчания бледно-салатное свадебное платье старшей сестры Любы, которое в заполошных поисках обнаружила в мамином платяном шкафу. Люба была гораздо полнее и ниже ростом младшей сестры, так что беготня вверх-вниз по лестнице в поисках маминой портновской шкатулки, затем примерки-булавки, стрекотание «зингера», и – боже, ошиблась! – распускание неверного шва, и вновь неумолчный стрёкот машинки… – продолжались до самого утра.
Стах посидел у постели Петра Игнатьевича, дождался, пока тот заснул, спустился вниз, попробовал – паук! – уволочь свою муху-цокотуху в уголок «на минутку» – но встретил такой возмущённый отпор, что заради священного венчального обряда отступился до завтра, понимая, как трепещет она – в каждом слове дрожали слёзы! – и какое значение придаёт всей этой, считал он,
(Хотя внутренне звенел-ликовал: как здорово он придумал, спасибо татарину Гинзбургу! Как правильно всё устроил!)
