Уходя от Лалоша, Виктор уже не считал скверным, дурным то, что было скверно и дурно. Он повеселел.
Светлана обрадовалась. Она сразу согласилась с сонетом умного отца и засыпала жениха вопросами. Она хотела знать каждый час жизни Витеньки на болотах.
— Вот и чудесно! — восклицала она. — По крайней мере, от тебя не будет нести машинным маслом. Значит, мой будущий муж — будущий учитель средней школы? Чудесно! Потом он защитит ученую степень и станет профессором. Получит прекрасную квартиру… Я хочу жить в Ленинграде, слышишь!
Виктор безучастно рассказал бабушке о результатах разговора и до глубокой ночи мерял шагами комнату.
И тут он вспомнил молодую березовую рощу и робкие Катины руки на своей голове. Со смутной тревогой и сожалением он подумал о покинутом коллективе, мысль перескакивала к штабелям торфа, к наметкам и проектам, которых он не осуществил. А они-то сейчас представились ему такими разумными и смелыми. И чувства — жестокие, беспощадные — твердили:
«Катя! Катя! Катя! Зачем я оттолкнул тебя?»
Через три дня Светланка увезла Виктора на Волгу. А после окончания исторического факультета и пришли злополучные Светланкины именины, легшие рубежом между прошлым и настоящим. Светлана ушла из его жизни навсегда.
В тяжелом раздумье да в невеселых воспоминаниях скоротал Виктор ночь. Он не заметил, как наступил рассвет. Лицо его осунулось, под глазами темнели полукружия.
— Не спал? Да? — спросил Курбатов проснувшись.
— Раздумался.
— Бывает, — протянул Курбатов и торопливо растолкал остальных.
Они тут же тронулись в путь. Восход солнца застал их на высоком берегу реки. Внизу раскинулась глубокая падь, по ней вольно текла река. Вверху она срывалась водопадом из ущелья, километра два переливалась спокойно и плавно, потом, войдя в теснину, рвалась дальше — бурная и тенистая.
Над рекой провисли провода телеграфной связи, перекинутые с вышки на вышку. Курбатов что-то шептал Ваське. Терехов кивнул головой, снял с себя ремень и быстро начал карабкаться на вышку.
— Порвем, — пояснил Курбатов, — чтобы сообщить не могли.
Виктор вздрогнул. Его воображение заработало живо и ярко: вот Васька разбивает изоляторы; телеграфная связь нарушена на самом трудном участке. Напрасно дежурный телеграфист выстукивает позывные — станции не отвечают.
Сотни телеграмм, важных правительственных решений не переданы. Ну, а если сегодня нападут на Родину? Связи нет! Кто виновник бедствия?
Виктора передернуло. Сердце заныло и словно перестало биться. Он виновник, он! Если бы он, Разумов, решительно сказал «нет!» — Курбатов не решился бы уйти.
Зачем он ушел из табора? Почему заразился настроением Лукьянова, который ни во что не верит? Ни в труд не верит, ни в его результаты. Неужели Григорий Васильевич дальновиднее всех? Скорбное лицо Насти проплыло перед глазами. Чем-то оно напоминало лицо той, другой, которую звали Катей. Не поэтому ли его так тянуло к Насте? Зачем он оттолкнул и эту? Ведь благодаря его вниманию, его любви, она стала другой. Ради кого? Ради него же, Витьки Разумова… Решай же, Виктор! Через минуту будет поздно…
— Васька, назад! — крикнул Разумов, поднимая ружье.
— Назад я на проволоке спущусь!..
— Давай вниз! — Виктор взвел курки.
Ваську со столба точно ветром сдуло. Потирая ладони — горят, все в занозах, — он испуганно хлопал глазами, не поднимаясь с земли. Курбатов и Жорка молчали.
Боясь скорого на решения Курбатова, Разумов не выпускал ружья. И заговорил взволнованно, страстно:
— Ребята, что же мы творим? Разве мы бандиты? Преступление хотим совершить… Мы сделали огромную глупость, убежав из табора. И этого нам мало! Еще вредить замышляем. Нет, не допущу. И, как хотите, я вернусь, Николай. Не могу.
Он не отрывал глаз от Курбатова. Тот некоторое время угрюмо смотрел на Разумова и первый отвел глаза, потупился.
— Ружье-то опусти, — посоветовал он. — На грех и палка стреляет. Ох, язви тебя! Как ты Ваську-то напугал!
Тягостное ощущение неминуемой вражды медленно рассеивалось. Васька встал, попробовал улыбнуться, подул на руки.
— Ишь, дьявол! До смерти мог зашибить меня! Как я летел с верхотуры-то! Горят, ровно в огне. Тащить занозы тебя заставлю. — После недолгого молчания он добавил, ни на кого не глядя: — И впрямь, не дело мы с тобой, Коля, удумали. Чистое вредительство. Во! Нет! Я, Витя, с тобой. Как хочешь, Коля, обижайся не обижайся, не по пути нам. На всю жизнь запомню я это место…
— Что вы, ребята! Засмеют, если вернемся. Айда так… как шли… без фокусов, — зачастил Жорка Каблуков.
Курбатов понял, что он в одиночестве. Жорка? Чепуха! Он страшился взглянуть на ребят и встретить в их глазах отчужденность, холод неприязни, которая возникает иногда мгновенно. Но почему они молчат, чего ждут? Он поднял голову. Трое смотрели на него с прежним дружелюбием. Ему стало легче. Дружба-то не потеряна. Каждый с радостью забудет общую глупость и… все сгладится. Ждут же, что скажет он — коновод. Значит?
