8 (августа) ночью... я попросил разрешения поговорить с Керенским наедине. Я сказал ему, что докладная записка уже изготовлена Филоненкой, и спросил, подпишет ли он ее. Он ответил, что никогда и ни при каких обстоятельствах не подпишет законопроекта о смертной казни в тылу. Тогда я сказал, что этот его ответ, а также отказ его и Авксентьева (член партии эсеров, министр внутренних дел Временного правительства) подписать составленный военным министерством список подлежащих аресту большевиков убеждают меня, что разногласие между мною и Временным правительством так велико, что я вынужден просить об отставке... Керенский моей отставки не принял".
И как бы угадывая мысли Керенского о смертной казни в тылу, Петроградский Совет начал требовать отмены смертной казни и на фронте, как меры, "преследующей явно контрреволюционные цели".
Вторично Корнилов поехал в Петроград 10 августа.
Из газетных сообщений было видно, насколько Верховный Главнокомандующий не доверял ни правительству, ни тем более Совету.
В Ставке опасались покушения на его жизнь, и генерал Корнилов отправился в столицу с вооруженным конвоем. Сопровождал его отряд верных ему текинцев уроженцев Туркестана.
В Зимнем дворце, где происходило свидание между Верховным и премьером, текинцы на всякий случай расставили свои пулеметы в вестибюле. Судя по газетным описаниям чисто внешней стороны корниловской поездки в Петроград, можно было предполагать, что и переговоры между главными действующими лицами не отличались особым дружелюбием.
Программа Корнилова продолжала висеть в воздухе.
Третья и последняя встреча Корнилова с Керенским произошла 14 августа на Государственном совещании в Москве.
Керенский, задумавший это совещание, хотел созвать на него представителей всех классов и политических группировок, чтобы "проверить пульс страны". Совещание должно было дать правительству возможность объяснить свои стремления и задачи.
Совещание происходило в Большом театре. Правую половину обширного красно-золотого зрительного зала занимали несоциалистические круги. Там были представители торгово-промышленников, профессорской и писательской интеллигенции, бывшие члены Государственной думы, представители казачества, выдающиеся военные авторитеты. Социалистическое крыло расположилось в левой части театра.
Судя по свидетельству очевидцев, когда хлопала ораторам одна половина театра, другая или молчала или свистела.
Отсутствовали представители крайне правых. Не было и большевиков. Но большевики, присмиревшие после неудачного восстания в начале июля, быстро сообразили, что правительство Керенского продолжало топтаться на месте. Вместо того чтобы избавиться от влияния Совета на правительство, сговориться с военными кругами, найти в них опору против угрозы слева, как того ожидали логично мыслившие большевики, Керенский по-прежнему проявлял свое пристрастие к словам и фразам. К моменту начала совещания большевики открыто призывали рабочее население Москвы к уличным выступлениям и забастовкам протеста.
По мнению представителя кадетской партии, на московском совещании "правительство делало смотр силам, противопоставляя левым правых и видя в этом средство -самому удержаться посередине", а Керенский "продолжал балансировать между обеими сторонами для сохранения собственной власти".
Керенский знал, что в военных кругах настроение против него быстро накалялось, и с нескрываемой опаской оглядывался на Корнилова, которого буржуазные круги и офицерство выдвигали на роль диктатора. Чувство страха и в то же время желание казаться сильным вылились у Керенского в истерическую риторику и в угрозы.
Милюков, присутствовавший в Большом театре и принимавший участие в совещании, описал поведение Керенского следующим образом:
"Выражением глаз... напряженной игрой рук, интонацией голоса, который то и дело целыми периодами повышался до крика и падал до трагического шепота, размеренностью фраз и рассчитанными паузами этот человек как будто хотел кого-то устрашить и на всех произвести впечатление силы и власти в старом стиле. В действительности он возбуждал только жалость..."
- Пусть знает каждый, - выкрикивал Керенский, - пусть знают все, кто уже пытался поднять вооруженную руку на власть народную, что эта попытка будет прекращена железом и кровью!.. И какие бы и кто бы ультиматумы ни предъявлял, я сумею подчинить его воле верховной власти и мне, верховному главе ее.
Кроме железа и крови он угрожал стать твердым и неумолимым, вырвать из души своей цветы и растоптать их, а сердце свое превратить в камень.
И на кликушество Керенского откликнулся в театре истерический вопль какой-то женщины:
- Нет, Александр Федорович, вы этого не сделаете!
А оратор, охваченный порывом страсти - или душевным припадком, - говорил, говорил и не мог закончить речи.
На сцене Большого театра происходило странное зрелище. На виду у всех главный актер и режиссер спектакля, потеряв душевное равновесие, терял то, чего он больше всего добивался, а именно - поддержку как правого, так и левого крыла собравшейся публики.
