"Мы уходили, - оглядываясь на прошлое, писал Деникин. - За нами следом шло безумие. Оно вторгалось в оставленные города бесшабашным разгулом, ненавистью, грабежами и убийствами. Там остались наши раненые, которых вытаскивали из лазаретов на улицу и убивали. Там брошены наши семьи, обреченные на существование, полное вечного страха перед большевистской расправой, если какой-нибудь непредвиденный случай раскроет их имя... Мы начинали поход в условиях необычайных: кучка людей, затерянных в широкой донской степи, посреди бушующего моря, затопившего родную землю. Среди них два Верховных Главнокомандующих русской армией, Главнокомандующий фронтом, начальники высоких штабов, корпусные командиры, старые полковники... С винтовкой, с вещевым мешком через плечо, вмещавшим скудные пожитки, шли они в длинной колонне, утопая в глубоком снегу... Уходили от темной ночи и духовного рабства, в безвестные скитания... За синей птицей.
Пока есть жизнь, пока есть силы, не все потеряно. Увидят светоч, слабо мерцающий, услышат голос, зовущий к борьбе, те, кто пока не проснулись... В этом был весь глубокий смысл Первого кубанского похода. Не стоит подходить с холодной аргументацией политики и стратегии к тому явлению, в котором все - в области духа и творимого подвига. По привольным степям Дона и Кубани ходила Добровольческая армия: малая числом, оборванная, затравленная, окруженная, как символ гонимой России и русской государственности.
На всем необъятном просторе страны оставалось только одно место, где открыто развевался трехцветный национальный флаг, это ставка Корнилова".
В первый день похода все командиры шли пешком. Один из проезжавших мимо всадников конного дивизиона остановился и предложил генералу Корнилову свою лошадь. "Спасибо, не надо".
Этим отказом Корнилов подчеркнул свое решение делить трудности похода наравне со всеми: с молодежью, заслуженными генералами и полковниками, с трудом передвигавшимися рядом с рядовыми солдатами в глубоком снегу.
С палкой в руке, в высокой папахе и полушубке с белым воротником Корнилов шел впереди колонны. Все, кого он вел тогда, внимательно всматривались в него, стараясь найти ответ на мучительный вопрос: сможет ли он вывести их из того тупика, в который загнала жизнь?
Деникин тоже внимательно всматривался в Корнилова. Он видел, что за спокойным хмурым выражением лица скрывалось "внутреннее бурное горение с печатью того присущего ему во всем - в фигуре, взгляде, речи - достоинства, которое не покидало его в самые тяжкие дни его жизни".
Он был рядом с Корниловым, его помощник, а в случае несчастья с командующим - его преемник. Здесь же находился начальник штаба Романовский.
У Антона Ивановича пропал чемодан с военным платьем и всей его теплой одеждой. С карабином через плечо, в сапогах с дырявыми подошвами, в черной шапке, в легком, очень потрепанном штатском городском костюме, мрачно шагал он по снегу. Костюм был все тот же, в котором он бежал из Быхова. В первый день Деникин сильно простудился. Простуда вскоре приняла форму тяжелого бронхита. На некоторое время ему пришлось перейти в повозку, тащившуюся где-то в хвосте обоза.
Уступив первенство Корнилову, организатор белого движения генерал Алексеев ехал в тележке. В той же тележке, в чемодане находилась вся скудная казна армии, около шести миллионов рублей кредитными билетами и казначейскими обязательствами.
- Не знаю, дотянем ли до конца похода, - с тревогой говорил Алексеев Деникину. Все сильнее мучила его болезнь, впервые давшая о себе знать осенью 1916 года, когда Алексеев, начальник штаба Верховного Главнокомандующего при последнем императоре, вынужден был уехать из Могилева на лечение в Крым. Приступы уремии доводили генерала иногда до бессознательного состояния. Через несколько месяцев, в сентябре 1918 года, эта болезнь свела его в могилу.
А дальше, длинной лентой, растянувшейся на несколько километров, ехали повозки с военными припасами, фуражом, походным лазаретом. И вперемежку с ними шли войсковые колонны. Вид у них был довольно потрепанный: штатские пальто, офицерские шинели, гимназические фуражки, валенки, сапоги, обмотки... Но шли добровольцы бодро. Общая численность их не превышала трех с половиной тысяч человек. Она равнялась всего лишь численности пехотного полка боевого состава. Но с ними шло еще около тысячи человек в. обозе: раненых, беженцев, стариков, женщин. Ружейных патронов было очень мало: всего лишь каких-то 600-700 артиллерийских снарядов на всю армию! "Для этого рода снабжения, - говорил потом генерал Деникин, - у нас оставался только один способ - брать с боя у большевиков ценою крови".
Лошадей для конницы также не хватало. С большим трудом и за высокую цену их по дороге покупали у казаков. Реквизицией тогда Добровольческая армия еще не занималась.
Первый привал намечался в станице Аксайской. Но оттуда вернулся квартирьер с известием, что казаки станицы, напутанные большевиками и боясь их мести, отказываются предоставить ночлег добровольцам.
