Начальника станции он разыскал где-то за пакгаузами, среди забитых путей: тот о чем-то вяло, кривясь худым лицом — желудочник, догадался Куропавин, — спорил с поездной бригадой. Не желая мешать, должно быть, непростому разговору, Куропавин ждал на почтительном расстоянии, когда завершится перепалка и начальник станции пойдет по пробитой в снегу тропке назад, к пакгаузам. Не улавливал смысла перебранки, лишь слышал, как начальник станции сипло повторял: «Где, где взять?! Нету, нету!..» Наконец, махнув рукой, долговязо и нервно зашагал назад, и Куропавин заступил ему путь. Вблизи лицо начальника станции и впрямь оказалось смугло-худым, с глазами, провалившимися под острокостистые, затененные надбровья, с бородавкой, прилепившейся слева возле тонкого, вислого носа. В черных, выше колен, пимах с калошами, в коротком, некогда тоже черном, а теперь рыжиной взявшемся полушубке, он казался неимоверно высоким, иссохлым. Выслушав устало и равнодушно Куропавина, мельком, тупо скользнул взглядом из темени глазниц, обступив Куропавина, зашагал по тропе, сутулясь, сбивая пимами густо притрушенный угольным крошевом снег. И не проронил ни слова, пока не вошел в свой затененный и холодный кабинет, сел не раздеваясь к заваленному бумагами, картонными скоросшивателями истертому столу, выдавил простуженно, напрягая до красноты худую, с гусиной кожей шею:
— Помочь? А чем помочь?.. Труфанов, начальник дороги, костерит по селектору… а ништо… От Алтайска до Рубцовки все путя забиты беженцами. Вона и у нас… Можа, завтра и сформируют дополнительный — распоряжение пришло. Но… война! Ежели вагонов наскребут, уедете.
Жалкое и удручающее впечатление, вызванное у Куропавина попервости, когда он спрыгнул из вагона, запущенностью всего станционного хозяйства, забитостью кирпичного вокзальчика, навесов и сараюшек людьми со скарбом, множеством детишек, укутанных и одетых бог весть во что, человеческим гомоном, плачем в зимнем квелом дне, теперь, после встречи с начальником станции, за которым увивались толпы людей, чувство это обострилось. Да и в кабинет за ним Куропавин протиснулся сквозь плотный заслон набившихся в тесном «предбаннике», встретивших угрюмо и скорее уже привычными вопросами и репликами отчаявшихся людей: «Когда отправите?», «До каких же пор нам тут сидеть?», «С голоду-холоду помирать?», «Безобразие и бездушие — управы на вас нет!»
За дверью встревоженный и напряженный гул не утихал; левое веко у начальника станции замигало, судорожные пробеги заскользили к красно-мясистой бородавке, и Куропавин невольно подумал, что толпа сейчас ворвется, она, верно, прибывала в «предбанник». Он не знал в эту минуту, что будет снова разговаривать с Труфановым, начальником дороги, — ему лишь в мгновенной связи припомнился прошлогодний разговор о задержках в поставке кокса, визгливый захлебистый голос: «Ты погоди! Погоди! Колесо, значит, катишь? Катишь? Колесо! А я уже без тебя под ним, оно по ногам… По ногам! А там, гляди, и к голове — чик, и нету!..» Припомнив тираду Труфанова, вскользь подумал: «Спектакль дешевый разыгрывал, но до веселья-то ему и вправду далеко, очень даже далеко!» Тот конфликт с Иртышским пароходством после уладили с трудом, переведя кокс на баланс комбината.
Куропавин попросил разрешения связаться с Усть-Меднокаменском. Начальник станции кинул сухими, граблистыми руками к висевшему на стене аппарату.
— Вона, если чё получится.
Слышимость была плохой, с трудом разбирал слова завпромотделом обкома Терехова.
— А-а, явился, как говорится, не запылился? Ну, с приездом!
И хотя Куропавину была не внове невыдержанность Терехова, его покоробило от подобной бестактности, — почудилось, ровно он знал, с чем отправился Куропавин в Москву, — он все же сдержался, чтоб не ответить колкостью: шут с ним, чего у человека нет, так нет, ничего не поделаешь. Ответил, стараясь быть доброжелательным:
— Какое — с приездом! На станции Локоть торчу, когда еще выберусь!
Он вовсе не предполагал, что выйдет на Терехова, — хотел переговорить с секретарем по промышленности Мулдагаленовым, но оказалось, что секретари обкома все в «разгоне», в том числе и первый, однако с Белогостевым он как раз и не желал «телефонного общения»: этому надо было бы с ходу докладывать. И когда на коммутаторе сказали, что «есть товарищ Терехов», Куропавин ответил без радости: «Все равно, давайте».
Уже завершая малоинтересный, не до конца разборчивый, с перерывами разговор, Куропавин все же полюбопытствовал, где первый, и Терехов пояснил:
— Срочное формирование, вот и гоняем, жмем, давим! Послезавтра уходит эшелон. Кстати, политработники понадобились, — видел: Макарычев твой красуется в новенькой форме, дождался часа!
— Как же это?! Нельзя этого…
И понял, что о назначении Макарычева парторгом ЦК комбината в обкоме, выходит, не знают, и охолонуто замолк. То ли решение Москвы еще не дошло, не знают, то ли, что хуже, решение не состоялось, изменилось мнение уже после разговора с ним, после его отъезда?!
