Миновали молча узкий и тесный заводской двор, вышли к площадке, где сбились машины, — Белогостев, вышагивая впереди всех, размеренно и утяжеленно ступал обшитыми кожей бурками в рыжеспрессованный, глазуристый и скользкий снег. В той еще не улетучившейся смягченности Куропавин повел взглядом на щит под прииндевелыми деревьями, в искреннем порыве мелькнуло: остановить Белогостева, попросить подойти к щиту, посмотреть очередные бюллетени. И с улыбкой, вызванной мыслью — не-ет, ничего, с песочком в них протирают для пользы дела, — заторопился, желая выйти вперед, подступить к Белогостеву: в конце концов пусть оценит сам, так ли, правда ли, что «командиров производства принародно секут»? Обошел Ненашева, державшегося в конце группы, со спины отметил Исхакова, сейчас окажется впереди и этого… Вселилось веселое и искреннее ощущение: вот вместе подойдут к щиту, прочитают, посмеются — смех тоже лекарство! — снимется общее напряжение, отступит клещами сжавшая сердце тоскливость: он ведь, Куропавин, против конфликтов, столкновений, недоброжелательства, а это уже не спрячешь, это у всех на виду, открыто. А в столь трудный для страны час, на крутом повороте судьбы, складывавшиеся взаимоотношения не только между ними, Куропавиным и Белогостевым, но, что невольно переносилось и на отношения горкома и обкома, — вредили делу, губительно разрушали гармонию централизма, эту краеугольную основу партийного мирозданья, — не получалось одной упряжки, не выходило сложенных в одном и единственном направлении всех усилий. И Куропавин непритворно страдал, не знал, как помочь этому, как изменить положение — изменить не в ущерб делу, святой партийной принципиальности, чем не мог поступиться, что не готов был принести в жертву ради того, чтобы отладить, установить сугубо человеческие понимание и отношение с Белогостевым, и эта маленькая «зацепка», какая открылась сейчас, пришла в голову, — не суждено ли ей стать тем первым кирпичиком в фундаменте, изначальной искоркой, способной востеплить, быть может, их новые отношения?
— Александр Ионович! А ведь проходим мимо злополучных бюллетеней… По-моему, интересно! Приглашаю взглянуть.
Останавливаясь, супясь до белых воронок у надбровий, темнея, Белогостев повел головой в сторону, будто его внезапно потянул шейный радикулит, недовольно изрек:
— Не об этом сейчас речь… — Выпростав из кармана руки, нервно подергал верхнюю губу, загустевшим голосом заговорил: — Огрехов — хоть пруд пруди, а мы о бюллетенях, детских играх! Через пень колоду дела и с шахтой, и с печью «англичанкой». По-моему, товарищи, от мирной спячки все еще не избавились! Готовьтесь на бюро обкома… — И обернулся к стоявшему слева Мулдагаленову: — Докладывать будут начальник рудника Сиразутдинов и Ненашев.
— Когда? — коротко спросил Мулдагаленов.
— Послезавтра. И вот что… четко, по каждому месяцу графики ввода, — детально рассмотрим. Надо будет — еще и еще соберемся! В ЦК Компартии республики доложим, товарищу Шияхметову… И с просьбами нечего соваться, — своими силами и возможностями будем обходиться, вот так! Не мирное время, манне небесной неоткуда сыпаться. До свиданья.
И, натруженно прямясь, словно держал невидимую простому глазу поклажу, зашагал к машине; за ним спокойно последовал Мулдагаленов. Лишь завпромотделом Исхаков, задержавшись, сказал Куропавину: «Так, Михаил Васильевич, все слышали, сами понимаете… бюро в десять», последним сел, хлопнул задней дверцей, и машина тронулась.
Она выворачивала неспешно на прямую, выводившую к заводским воротам, и Куропавин провожал лаково сиявший горбатый корпус; на душе его было гадливо, выхолощенно. Все по-разному воспринимали происшедшее: кто-то поморщился, кто-то потупился, другие сохраняли деланное равнодушие; Ненашев же, в расстегнутом пальто, нахохленный, колючий, шумно протянул:
— Гроза, да еще к ночи! — И сощурился, хитрые бесики неудержно запрыгали в желтоватых притуплённых глазах. — Мой дед по матери Устин Прошаков, старый бергал, сказал бы еще так: «Кати тати порядки? Из песка выхерили, а мути не дають».
Кто-то крякнул, будто в горло ненароком что-то попало, грохнул смешок, и Ненашев под него пояснил:
— Любил присказку старик, а смысла в ней и сам ни бельмеса не ведал.
Разрядилась атмосфера, Куропавин сам внезапно улыбнулся и, чувствуя, что душевное равновесие возвращалось к нему, сказал:
— Все слышали, товарищи. Думаю, продолжим совещание. Подведем итоги, но и прикинем графики. Только место теперь сменим — вот в кабинет директора завода… Согласны?
После завода, хотя было поздно, Куропавин заехал в горком.
