С первой же добычи они накупили гору пирожных, пробрались под покровом ночи на чью-то парусную яхту, оставленную без присмотра в дальнем конце причала, объедались сладким и занимались любовью. В мини-баре, обнаруженном в каюте, нашлось хорошее вино, и настроение стало совсем праздничным.
— Ну как? Вку-у-усно? — торжествуя, смеялась Ласка, запихивая кусочек воздушного теста Кристофу в рот.
Было действительно вкусно как-то по-другому, ни в одной кондитерской он еще не испытывал такой эйфории от съеденного. Возможно, весь секрет заключался в приправе: голая Ласка, сама до ушей перемазанная в заварном креме и крошках безе, прижималась к нему, закинув одну ногу на бедро, чтобы ему было удобнее соединяться с ней.
— А как они на тебя смотрели, эти курицы недощипанные, — проворковала она, глядя на Криса лучистыми голубыми глазами, — знаешь, как это было приятно?
— Почему? — он размазал по ее плечу фруктовое желе и принялся слизывать.
— М-м-м… — Ласка на миг отвлеклась, отвечая на его легкие толчки движением своих бедер, — потому что ты мой. Это я тебя всему научила. Я раскрыла твой этот… импотенциал. И не ржи надо мной, — она возмущенно стукнула Криса кулачком, когда тот расхохотался, но потом и сама заулыбалась. — Может, я и не шибко умная, институтов не кончала, но ты все равно мой. А даже если ты чрезчур благородный, чтоб это признать, то вот твой благородный хрен всегда рад меня видеть.
Она перевернулась, оказавшись на нем сверху, и гордо выпятила грудь. На плече красовались остатки желе, живот был перемазан кремом, ладошки липкие, как и засахарившиеся кончики волос. Крис откинулся назад и неторопливо отпил вина прямо из горла, смакуя не виноградный букет, а зрелище своей рыжей фурии. Отставил бутылку, поднял руки, накрывая лакомые молочно-белые полушария, слегка присыпанные сверху золотистыми веснушками.
— Мой благородный хрен от лица всех членов парламента выдвигает тебе ноту протеста. Мы с ним считаем, что это ты — моя.
— Чего он там выдвигает? Не надо мне других членов, я ж не давалка, — не поняла Ласка, которой, в отличие от Криса, не доводилось сиживать в парламентских кабинетах и слушать умные речи. Она даже поерзала, прислушиваясь к ощущениям внутри себя, а затем вполне предсказуемо поддалась на провокацию: — Я не твоя, я своя собственная. Я — свободныя… ой.
Яхта была небольшой, каюта — еще более маленькой, а рыжая девчонка — как всегда ненасытной, и они меняли позы с десяток раз, пока окончательно не выбились из сил.
Когда работа "на приманку" надоела, Ласка предложила перейти к более сложной части. Теперь ей предстояло отвлекать толстосумов в толпе, а Крису — под видом прохожего чистить чужие карманы. Но искусство оказалось более сложным, чем он предполагал, и даже его гибкие пальцы тут мало помогали.
— Я чувствую тебя, — сердилась и топала ногой рыжая, когда он практиковался, подбираясь к ней сзади. — Я чувствую, как ты оттягиваешь мне сумку, а я не должна этого чувствовать.
— Ну извини, — тоже выходил из себя Крис, потому что их способность ссориться на ровном месте никуда не делась. — Ты училась этому с рождения, а я за два дня должен научиться. Раз ничего не получается, то давай тогда будем делать по старой схеме.
— Нет, не будем. Ты чрезчур благородный, вот и сдаесся чуть что. А не пожрал бы недельку, быстро бы все освоил. Давай снова.
Она ругала его, и била по рукам, и с несгибаемым упорством снова и снова показывала, как надо подходить, как держать пальцы, как прикасаться, и, наконец, худо-бедно что-то начало выходить. Они сделали пробный выход — и седовласый майстр был так поглощен юной девушкой, попросившей подсказать ей путь в библиотеку, что легко расстался со своим нетолстым кошельком. Успех кружил Крису голову. Ласка была права: едва он понял, что такое настоящий триумф воровской удачи, как стал пить его крупными глотками, будто хмельной напиток, не в силах насытиться. Он не брал себе ничего, все отдавая ей, и только мысленно складывал в личную копилку победу за победой.
В один из дней Ласка, поковыряв пальчиком щербатый край парапета набережной, призналась:
— Все рыночные только и говорят, что о тебе. И Рыба просил передать, что старейшины готовы тебя услышать.
Теперь ее предложение уже не выглядело шуткой, и Крис крепко задумался. Одно дело — быть лаэрдом, вхожим в мир рыночных, это как заглянуть в чужой дом через порог, но не заходить туда полностью: вроде как и видишь, кто и что там делает, но в любой момент можешь притвориться, что не имеешь к ним никакого отношения, и высунуть голову обратно. Другое же дело — стать одним из свободного народа, поставить себя вровень с теми, кого он сам же и бил в вечерних стычках у площади трех рынков.
