Димитрий слабо улыбнулся, погладил ее по щеке и склонил голову, чтобы поцеловать. На губах остался алый след, который девочка-скала слизнула чересчур поспешно, едва заметила его гримасу.
— Никто меня и не винит, сладенькая.
— Тогда не надо этого делать. Ты снова задумал что-то плохое?
Девочка-скала превратилась в испуганного воробышка, как всегда она думала только о нем и беспокоилась только о его благополучии, но он-то видел тот ужас, который был написан на ее лице при виде горящей монашки. И продолжал видеть его каждый раз, как закрывал глаза.
Димитрий на миг перестал колдовать над веревками в скобе: хорошо, что руки еще помнили, как вязать узлы.
— Может быть, это самое лучшее, что я когда-либо делал. Вдруг в следующий раз на ее месте окажется моя сестра, понимаешь? Кто-то же должен это остановить.
— А как же окулус? Разве ты не хочешь снова пойти туда?
Его смех вышел почти веселым.
— Я больше не вернусь в окулус, сладенькая. Нужно уметь с достоинством принимать поражение. Кто теперь поставит на бойца, если он однажды подвел?
— Но Ян опять будет с тобой спорить…
О, в этом можно было не сомневаться. Виноватое лицо друга говорило само за себя: он хотел, чтобы Петра столкнулась с монашкой, но не предполагал, что для Южинии эта встреча станет фатальной. Надо бы с ним поговорить… но потом.
— Никакого Яна, хорошо, сладенькая? Прошу тебя, не открывай ему дверь. Только мы вдвоем, я не хочу здесь никого другого.
— Тогда почему бы тебе просто не лечь в кровать? Я боюсь, что тебе станет хуже.
— Нет. Это приступ, который надо просто перетерпеть. Потом мне станет лучше, и мы снова поедем к океану. Ты ведь хочешь этого? В прошлый раз тебе понравилось.
— Понравилось, — тихо согласилась она и села на пол у кровати рядом с ним.
Дальнейшие дни все слились в одну непроглядную багровую пелену. Мальчишка постарался на славу, скоба держалась крепко, и чудовище в веревках могло сколько угодно рваться на волю, но оставалось на месте. И в каждую минуту просветления Петра была рядом и держала его за руку, будто старалась влить через пожатие собственные силы.
— Сегодня светит солнце. Я испекла вкусный черничный пирог, — сообщала она, и пирог вместе с хорошей погодой оставался где-то далеко позади за диким визгом и злым хриплым карканьем.
Или:
— Сегодня приходил Ян, громко колотил в дверь и ругался. Я не открывала.
Или:
— Сегодня ты был волком, Дим.
Или:
— Сегодня ты говорил на странном языке. Где ты ему научился?
Наконец, шум в башке стал тише. Стало легче дышать и совсем не хотелось шевелиться. Было так приятно просто лежать, прижимаясь щекой к прохладным доскам пола, совсем как в детстве, лениво рассматривать полог кровати или наблюдать, как солнечный луч тонет в алом озерце. Было хорошо.
— Скоро семигрудая богиня тебя заберет, — сказала тогда Петра чужим, надтреснутым голосом.
— Семигрудая? Здорово. С такими я еще не развлекался. А как же морская сука?
Ей пришлось наклониться, чтобы расслышать сухой шелест его губ, и это тоже было хорошо, потому что получилось хоть мельком, но увидеть ее лицо. Он давно не мог поднять голову, чтобы это сделать.
Петра даже не улыбнулась.
— Морская сука забирает тех, кто ходит в моря. А на земле семигрудая богиня отвечает за смену жизни и смерти.
— Подергаю ее за все семь титек, когда увижу.
— Не подергаешь.
— Конечно, не подергаю. Я же останусь с тобой, сладенькая. Помнишь? Пока ты сама не захочешь, чтобы я ушел, я останусь. Мне только надо быть хорошим, чтобы тебя не разочаровать. Свой аквариум с дохлыми рыбками я вылил, как и обещал. Эльзу тоже хотят "они", а не я… не я… А свет… он так жжется… но я потерплю… ты только сбрызни водичкой, когда начнет гореть моя шкура…
— Ты бредишь, Дим, — сказала девочка-скала и грустно вздохнула. — Я позвонила ему.
— Кому? — холод сковал нутро, будто в предчувствии чего-то плохого.
— Яну. Я позвонила ему и рассказала, что ты умираешь. Я не справлюсь сама. Сейчас он приедет, и мы вместе придумаем, что делать.
Нет.
Она не наклонилась, поэтому не слышала его вопль протеста, а даже если бы и услышала, чтобы это изменило? Отменило скрежет ключа в замке? Придало сил изможденному телу, чтобы встать, сбросить с себя путы и бороться за право быть любимым? Ловушка, в которую он добровольно загнал себя в попытке стать лучше, захлопнулась, и волчонку оставалось лишь беспомощно наблюдать за событиями.
Нет.
— Ян, мы в спальне, — крикнула Петра, не поворачиваясь ко входу. Она в очередной раз выжимала тряпицу в миске, полной светло-розовой воды.
Тряпица была и в руке Яна, который стремительными шагами приближался к девочке-скале из-за спины. Петра подняла голову, не подозревая подвоха, и тут же испуганно пискнула, когда мужская рука закрыла белой тканью ее лицо. Ее нога дернулась от неожиданности, перевернув миску, вода потекла по усеянному бурыми засохшими пятнами ковру. Миг краткой борьбы, звуки угасающего дыхания, мокрая женская ступня безвольно проехалась по полу, оставляя за собой длинный влажный след. И звук захлопнувшейся двери.
Нет…
