Сердце Перуна продолжало ещё сотрясаться в бешеном ритме, а волчий круг сломался - встали как вкопанные Ладомировы побратимы, Пересвет, Войнег, Ратибор, Сновид, Бречислав, Твердислав, и на их лицах тоже было написано твёрдое "нет". Ладомир выхватил из рук стороживших добычу Волков бледного Мечислава и выбросил его из круга прямо в толпу плешан сгрудившихся у края холма.
- Ты оскорбил бога, воевода.
Ладомир обернулся на этот ставший ненавистным голос:
- Перун нас в лицо не помнит, пусть берёт мою жизнь взамен Мечиславовой.
Глаза Бакуни горели огнём не менее злобным, чем глаза Перуна в святилище новгородском, когда тот учинял спрос с Ладомира за погубленную волчью жизнь. А сейчас Бакуня спрашивал за жизнь спасённую, но слова были те же:
- Нет прощения Ладомиру. Бакуня повернулся к новому кудеснику, застывшему с окровавленным мечом в руках и с широко открытыми глазами, и сказал чётко и громко:
- Руби. Такова воля Перуна.
Ладомир сам положил голову на горячий от Изяславовой крови жертвенный камень. Толпа плешанская вскрикнула в ужасе, и сталь зазвенела о сталь.
- Руби!! - крикнул Бакуня страшным голосом.
Ладомир увидел, как взлетели Блудовы руки с зажатым в них мечом к чёрному небу да там и остались. И длилось это целую вечность. Дважды ещё успел крикнуть Бакуня «руби». И всё звонче звенели за Ладомировой спиной мечи побратимов, пытавшихся остановить Ладомирову смерть против воли Ударяющего бога. Блудов меч вдруг полетел вниз, но не на шею Ладомира, а в сторону. Воевода не сразу сообразил, что кудесник упал. А потом раздался голос старого Рамодана:
- Перун не принял жертвы.
Блуд был мёртв. Ладомир понял это сразу, как только оторвал голову от жертвенного камня. А за его спиной стояли друг против друга Белые Волки с обнажёнными мечами в руках и с растерянностью на лицах. Блуд умер вовремя, иначе вся вершина холма обагрилась бы волчьей кровью - одни умирали бы за бога Перуна, а другие - за воеводу Ладомира.
Бакуня осторожно перевернул тело волхва, искал, вероятно, то ли нож, то ли стрелу, прилетевшую из толпы. Но ножа не было, а стрела если и была, то стрела Перуна, невидимая глазу ведуна.
- Отпустите всех, - кивнул Ладомир в сторону пленных. - Перун-бог сказал уже своё слово и не ведуну Бакуне это слово перебивать.
Воевода первым пошёл с холма, тяжело переставляя негнущиеся ноги. И вся толпа угрюмо повалила за ним следом - и печальники Перуна, и печальники Христа, а на вершине холма стали гаснуть один за другим жертвенные костры.
Владимир не поверил бы словам, кабы ни глаза Басалая, полные ужаса, да почти начисто поседевшая его голова. Старый Отеня неумело осенял себя крестным знамением, а остальные княжьи ближники молчали, потрясённые ужасным рассказом. Изяслава жалели все - какой леший понёс его разорять Перуновы капища? Золота, что ли, не хватало Ставрову сыну? Так ведь волхвы это не те люди, что охотно делятся с ближними и дальними.
- А мечников всех отпустил?
- Всех, - Басалай вздохнул. - Всех, кто уцелел после бойни в протоке - сорок шесть человек.
