- Есть еще какие-то догматы приличия! - не сдавался поп.
- Ну, догматы - это уже по вашей части, - Федор Васильевич снова взялся за перо. - Я хотел бы дописать важную бумагу, святой отец. Извините.
Доктор писал еще минут десять, а иерей терпеливо ждал, разглядывая шишкинские картины русского леса. К чему они ему? Разве он не видит каждодневно тех лесов в натуре? А вот иконы - нет!.. Только в комнате докторши есть маленький образок, и тот скорее символика, чем необходимость для христианина... А хороший образ в окладе и с лампадой совсем не помешал бы в кабинете доктора! Люди же здесь бывают! На что им осенять себя? На литографированного Шишкина? М-да... Мерзость безбожия ползет в этом доме изо всех щелей!..
Доктор отложил перо, потянулся всласть, заиграв улыбкой на устах, подписал лист, перечел, отложил на край стола:
- Теперь я вас внимательно слушаю, святой отец...
- Каждый раз, входя к вам, думал: чего же не достает тут? И сегодня разглядел: хорошей иконы!
- Зачем? - удивился хозяин кабинета. - У нас есть икона. Здесь же не монашеская келья!
- Но ведь в этом помещении вы принимаете людей, моих прихожан!
- Да, разумеется. Другого у меня нет. Епархия же не собирается строить больницу, где я мог бы устроить себе кабинет!
- Мои прихожане - верующие, как вы знаете... - Нахмурился иерей, пропустив мимо ушей замечание доктора. -И им, входя к вам, надо осенять себя крестным знамением! На что же им прикажете креститься? На шкаф с книгами? У вас все же присутственное место, а не кабак!
Гладышев откинулся в кресле и вежливо рассмеялся.
- В присутственном месте, святой отец, должен висеть или стоять портрет царствующего императора и зерцало. Но никак не икона! Но вы ошиблись в другом - это не присутственное место, а рабочий кабинет врача! И если что и должно здесь еще находиться, помимо книг, то - череп
или скелет!
Доктор встал, сердито сдвинув кресло. Тяжело и мрачно прошелся от окна до двери и обратно. Остановился у литографических картин, которые только что разглядывал столь подозрительно иерей. Поднял глаза на отца Лаврентия, но тотчас скользнул взглядом мимо. По его губам
скользнула усмешка:
- И еще. Я вышел из того возраста, святой отец, когда барчуки нуждаются в услугах дядьки-гувернера... Что же, и вы намерены грозить мне розгами или хватит угла?
Иерей вынужденно рассмеялся:
- Помилуйте! Затменье нашло. Привычка поучать
паству.
- Надеюсь, меня с женой вы к тем овечкам не относите?
- Увы! Приписаны к моему приходу.
Доктор шагнул к креслу и будто споткнулся.
- Так-с!.. И когда же мне с женой, святой отец, прибыть к вам на исповедь? Очередь к вам, надеюсь, не столь велика, как к Иоанну Кронштадскому2?.. Извините, мне
надо работать.
Он сел, потянулся рукой за пером, но передумал: "Надо, все-таки, как-то поладить с ним... Чертов кутейник!.. Уж не его ли трудами тормозятся все мои бумаги?"
- Вот, святой отец, - взмахнул Федор Васильевич только что исписанным листом, - вынужден обратиться к чувствам и разуму деловых людей уезда, губернии. Может, удастся собрать какую-то сумму по подписке на первую больницу... На епархию и духовную миссию у меня уже нет никаких надежд! Н-да...
Иерей нахмурился, заговорил медленно и глухо:
- Не думаю, что ваша затея придется по душе начальнику Алтайской духовной миссии, равно как и владыке... Вам надлежало бы посоветоваться со мной прежде, чем решиться на подобную демонстрацию нетерпимости и скороспешности...
- Что делать, святой отец? - рассмеялся доктор. - Улита едет, когда-то будет?
Отец Лаврентий возвращался от доктора в полном расстройстве чувств, обозленный на его упрямство и какую-то стоическую твердость духа, проявляющихся так некстати и в такой иронической манере, что и терпения никакого не сыскать, как не уверяй самого себя в правоте и незыблемости...
А ведь короткая связь с доктором налаживалась без каких-либо предвзятостей, и священник ждал ее скорых плодов, представляя все в этаком идеально-патриархальном единении, описание которого редко в какой книге по истории церкви и ее духовных вождей не встретишь: наставник и подвижник, готовые ради братской любви взойти на костер! Но Гладышев упрямо не хотел следовать указующему персту пастыря...
Вот эта самая скромная роль пастыря и не устраивала отца Лаврентия, хотя и была определена ему судьбой уже при рукоположении его в священнослужители. Он хотел бы видеть себя подвижником, чье житие после успения было бы примером для подражания и вдохновляющей легендой для тех, кто следом за ним примет на себя высочайший сан священничества. Для этого, как он полагал, у него были все данные: на амвоне красноречив, в мирской беседе находчив п остроумен, в трудах на благо церкви упорен, в борьбе с противотечениями достаточно смел и несокрушим, в переписке с мирскими друзьями и официальными представителями точен, логичен, строен в слоге. И одной только малости не доставало ему - полного и безусловного успеха в миссионерской деятельности.
