По топтаному снегу шел Капсим к своей проруби... Старые книги говорили, что все великие крестители изнуряли себя голодом, хладом и жутью жизни. Он малый креститель. И сейчас остался совсем один: за все труды общинники расплатились с ним только новой шубой, сапогами, горстью медных денег и двумя мешками крупы на кашу. А Панфил, став краснобаем и исступленно верующим, чуть не всю братию из нетовских толков увел к попу. И те ушли, испугавшись не столько грядущих казней, сколько нынешних бед, могущих грянуть на их дворы в любое мгновенье...
Но - свят крест горе вознесенный!
Свят крест, приложенный к иссохшим устам. Но - не поповский, а спасов, что сияет в окне на восходе!
Прорубь почти занесло. И новый лед, наверное, уже не продавить ногой, а пешни у Капсима нет. Да и зачем ему испоганенная безверием Иордань?
Его сделали уставщиком общины.
На один день.
Потом все рухнуло... Нет больше общины, нет устава, ничего нет! Потому и лик Спаса поутру был виден в сумраке. Потому и он обмирщен супостатами...
Все попрано и изгажено никонианским срамником - и святость дедовской истины и благословенность корабля, ушедших в схорон и схиму...
О, господи!
Капсим - нищ. Был и остался. Но душа его - богата!
Кто-то опустился рядом, тяжко вздохнул.
Капсим поднял голову:
- Аким? Ты зачем пришел к проруби, Аким?
Ни звука в ответ.
Капсим всмотрелся: стынут слезы на глазах у мужика, трясутся губы от обиды, холодно и зло выпуская слова:
- Жена Дуська ушла. К Софрону, крестнику моему...
Капсим снова опустил голову, глядя в застывшую Иордань. Плохо топил Аким Софрона в ней! Надо было совсем
утопить блуда!
- Ладно, Аким! Мы-то с тобой - тверды в вере!
- Тверды, Капсим...
Успокоил нищий нищего - посох передал... Да-а... Как жить-то до весны, чем? Ведь жить-то надо наперекор всему!
- Можа, в Беловодию уйдем с тобой? В Синегорию, тово?
Хмыкнул Капсим, вспомнив глупые свои берестяные писанки, которые сам сжег на загнете печи. Всколыхнулся было душой от смеха, да только слезы обиды и горечи закипели на глазах... Малое дитя, чему верил-то столь истово? Зачем?
- Нету их, Аким. Ни Беловодии, ни Синегории.
- Как - нету?! - поднял тот изумленные глаза. - Люди-то их ищут! И деды наши искали, и прадеды!
- Зря искали.
Прав Капсим! Никто не наготовил для таких, как он, бедолаг, земель обетованных!
- Самим нам надо, Аким... Самим! Своимя руками.
Глава десятая
ПРОЩАЛЬНЫЙ ПЕРЕВАЛ
Натерпелись страхов Яшканчи и Сабалдай из-за песен Курагана, пока добрались до Кош-Агача! Ничто не действовало на кайчи: ни предупреждения Хертека, ни постоянные стычки с Хомушкой и Бабинасом, ни откровенный пристальный интерес русских верховых к их группе, в которой было мало скота, но много погонщиков. В любой момент Курагана могли арестовать и отправить обратно, привязав
повод его коня к седлу...
Яшканчи знал, что надо сделать, но не решался высказать этого вслух. Решил посоветоваться с Хертеком или Доможаком, но те как сквозь землю провалились, оторвавшись от них на подходе к ярмарке. Вздохнув, Яшканчи подъехал вплотную к Курагану, шепнул:
- Твой топшур выдает всех нас. У него слишком громкий голос!
Кураган непонимающе посмотрел на друг отца:
- Я и хотел, чтобы у моего топшура был громкий голос! Зачем говорить шепотом?
- Твой топшур надо сломать! - сказал Яшканчи
мрачно.
- Плохо говоришь, дядя Яшканчи, - смутился Кураган, - совсем плохо... Он хотел отвернуть коня в сторону, но Яшканчи не отпускал луку его седла. Я хочу поехать вперед, к отцу!
- Подожди. Твой топшур мешает нам всем! У него не только громкий голос, но и длинный язык...
Кураган вспыхнул и отвернулся. Он понял, что друг отца и сам отец боятся за него. Боятся Бабинаса, Хомушки, русских...
- Я не буду ломать свой топшур, дядя Яшканчи.
Яшканчи снял руку и послал коня плетью вперед.
Сабалдай стоял на берегу небольшого ручья, прикрытого прозрачным льдом, и с удивлением смотрел, как среди разноцветных камней шныряли юркие рыбешки.
- Пугать жалко, - сказал он виновато. - Лед тонкий, конь легко проломит его, а эти рыбы разбегутся...
Яшканчи покачал головой: вот и лучший его друг впал в детство... Рыб ему жалко пугать! А собственного сына ему не жалко?
- Скажи Курагану, чтобы он больше не пел своих песен. Это опасно... Я уже говорил ему, чтобы он сломал топшур. Обиделся на меня...
Сабалдай удивленно посмотрел на Яшканчи.
- Если птице завязать клюв, она умрет!
- Птица тоже не всегда поет...
А вечером, когда они зажгли свой последний костер, Яшканчи сам попросил Курагана спеть. Сабалдай покачал головой, он только что говорил с сыном, и тот обещал
не снимать больше топшура с коня, пока они не вернутся домой.
Но Курагана просьба Яшканчи обрадовала: у него была
готова новая песня, и ему не терпелось поделиться ею с другими.
Сабалдай понял Яшканчи, поник головой, спросил тихо:
- Ты хочешь сделать моему сыну больно?
- Я хочу спасти его от тюрьмы! - так же тихо отозвался Яшканчи, отвернувшись от огня, чтобы старый друг не заметил, как налились влагой его глаза. - Я хочу, чтобы мы все вернулись домой...
