— Кусочек? — взвизгнул Кьютикл, отпрянув назад. — Уж лучше отсеките мне руку или ногу! Портить такой дивный образец! Да я бы и за сто долларов на это не пошел! Но что вы хотели с ней делать? Коллекцию собираете, что ли?
— Мне в ней нравится вкус, — промолвил лейтенант, — приятная холодная приправа к свиной грудинке или ветчине. Знаете, доктор, в прошлое плаванье я был на Новой Зеландии и, каюсь, перенял у тамошних людоедов кое-что из их нравов. Послушайте, дайте хоть кусочек, ну что вам стоит, доктор?
— Что, чудовищный фиджиец, — воскликнул Кьютикл, взирая на собеседника в превеликом смятении, — неужели вы и впрямь собираетесь пожрать кусок этой опухоли?
— Вы только дайте, а там сами увидите! — последовал ответ.
— Берите, берите ее, бога ради! — воскликнул врач, передавая коробку в руки лейтенанта, а сам воздевая к небу свои.
— Буфетчик, перечницу, живо! — крикнул лейтенант. — Я всегда сыплю кучу перца на это блюдо, в нем что-то есть этакое такое… устричное. Боже, до чего же вкусно! — воскликнул он, чмокнув губами. — Ну, а теперь попробуйте вы, доктор. Убежден, что вы никогда больше не дадите такому дивному блюду пропадать зазря, из-за того только, что это какой-то научный курьез.
Кьютикл изменился в лице. Медленно подойдя к столу, он сначала внимательно понюхал содержимое коробки, потом дотронулся до него пальцем и лизнул. Этого было достаточно. Весь трясясь в старческом бешенстве, он застегнулся на все пуговицы, пулей вылетел из кают-компании, вызвал шлюпку и целые сутки не возвращался на корабль.
Но хотя, как и все прочие смертные, Кьютикл порой был подвержен припадкам бешенства, по крайней мере если его дразнили, ничто не могло превзойти его хладнокровия, когда он занимался своим непосредственным делом. Среди криков и воплей, видя перед собой лица, искаженные болью, он сохранял спокойствие почти сверхъестественное. И если только крайняя интересность операции не окрашивала его бледное лицо мгновенным румянцем профессионального энтузиазма, он трудился над пациентом, не обращая ни малейшего внимания на жесточайшие мучения того, кто попал под его нож, нож флагманского хирурга. В самом деле, многолетняя привычка к прозекторской и к операционному столу, по-видимому, сделали его глухим к обычным человеческим эмоциям. Однако нельзя сказать, что Кьютикл по природе своей был жесток. Его мнимое бессердечие, надо думать, было следствием его научной точки зрения. Пожалуй, он не убил бы даже мухи, если бы только под рукой у него случайно не оказался микроскоп достаточно сильный, чтобы дать ему возможность поэкспериментировать над мельчайшими жизненными органами этого существа.
Но, несмотря на удивительное безразличие к страданиям своих пациентов и на чрезвычайную увлеченность своей специальностью, Кьютикл порой способен был выказывать некое нерасположение к своей профессии и распространялся о тягостной необходимости, понуждающей человека столь гуманного, как он, заниматься хирургическими операциями. Особенно часто это случалось, когда больной представлял незаурядный интерес. Разбирая такой случай, перед тем как приступить к делу, он прикрывал свой пыл личиной величайшей осмотрительности, сквозь которую, однако, поминутно пробивались вспышки неуемного нетерпения. Но, как только в руке у него оказывался нож, он сбрасывал личину и перед вами представал безжалостный хирург. Таков был Кэдуолэддер Кьютикл, наш флагманский врач.
У флагманских врачей заведено, когда у них на корабле предстоит важная операция и нет ничего препятствующего сосредоточить на ней профессиональный интерес, приглашать своих собратьев-хирургов, если они в этот момент доступны, на посвященный ей торжественный консилиум. Меньшего от флагманского врача его коллеги не ожидают.
Для соблюдения этой традиции врачи соседних американских военных кораблей и были в полном составе приглашены посетить «Неверсинк», дабы высказаться по вопросу о марсовом, состояние которого внушало опасения. Собрались они на галф-деке, и к ним вскоре вышел их уважаемый старейшина — Кьютикл. Все при появлении его отвесили ему поклон и в дальнейшем обращались к нему с примерной почтительностью.
