Белый бушлат полностью

Пока он сидел закованный в карцере, мне не раз пришлось быть свидетелем, как кучки матросов обсуждали, каким образом они его проучат, когда он окажется на воле. Но стоило ему выйти из заточения, его бодрый, сердечный, уверенный тон, его учтивость, общительность и полнейшее бесстрашие сбили их с панталыку. Из неумолимого полицейского, бдительного и жестокого, он внезапно превратился в не преследующего никакой цели, ничем не занятого фланера, смотрящего сквозь пальцы на все нарушения судовых правил, готового смеяться и зубоскалить с любым. Тем не менее первое время матросы избегали его, но разве есть возможность устоять против чар сатаны, когда он предстает в образе джентльмена, ведет себя независимо, благовоспитан и откровенен. Хотя богобоязненная Маргарита у Гете ненавидит дьявола с рогами и хвостом, цепким, как гарпун, она улыбается и кивает обаятельному черту в лице такого вкрадчивого, прелестного, елейного и совершенно безвредного Мефистофеля. Но как бы там ни было, я относился к начальнику полиции со смешанным чувством отвращения, жалости, восхищения и чего-то противоположного неприязни. Что мог я испытывать к нему как не ненависть, если я думал о его поведении? Но я чувствовал к нему и жалость, ибо видел червя, непрерывно точащего его душу, несмотря на искусно наброшенную личину; я восхищался его героической выдержкой в столь неблагоприятной для него обстановке. А когда я думал о том, как произвольно Свод законов военного времени относит матроса к разряду злодеев и сколько нераскрытых преступлений прикрывает наш аристократический шканцевый тент, сколько цветущих ревизоров, украшений кают-компаний, пользовались защитой закона, чтобы бессовестно обманывать людей, я не мог не сказать себе: «Ладно, пусть этот человек законченный злодей, но он куда более несчастен, чем испорчен».

Кроме всего прочего, тщательное наблюдение за Блэндом убедило меня в том, что мерзавец он органичный и неисправимый, творящий зло так же естественно, как скот щиплет траву на пастбище, ибо злодеяния представлялись в нем лишь законным проявлением всей его дьявольской жизнедеятельности. Если подходить к нему френологически [246], у него не было души. Как же после этого удивляются, что черти безбожны? Так кого же винить, размышлял я, в том, что он вышел таким? Скажу прямо, я не беру на себя ответственности авторитетно заявить, что тот или иной матрос в день Страшного суда обязательно угодит в преисподнюю, а христианство научило меня, что в Последний день матросов судить будут не по Своду законов военного времени и вообще не по Своду законов Соединенных Штатов, но по непреложным законам, бесконечно превосходящим разумение досточтимого Совета коммодоров и начальников департаментов Морского ведомства.

Но хотя я буду поддерживать даже вора на корабле, чтобы его не схватили и не расправились с ним у трапа, если только это окажется в моих силах, памятуя, что Спаситель тоже висел когда-то между двумя разбойниками и обещал одному из них вечную жизнь, однако после полнейшего разоблачения злодея я не предоставил бы ему снова полной свободы тиранить матросов на всех трех палубах от носа до кормы. Но капитан Кларет это как раз и сделал, и, хотя то, что я собираюсь рассказать, может показаться невероятным, умолчать об этом не могу.

После того как начальник полиции поболтался среди матросов в течение нескольких недель, и только дни отделяли нас от конца плаванья, его вызвали к грот-мачте и при всем народе восстановили в прежней должности. Возможно, капитан Кларет читал «Мемуары» Видока и верил в старое правило: посади мошенника ловить другого мошенника. А то, возможно, он был человек очень чувствительного склада, весьма доступный чувству благодарности, и не мог оставить в беде человека, который, движимый одной только широтой своей натуры, преподнес ему за год до этого замечательную табакерку, изготовленную из кашалотова зуба с изящным серебряным шарниром, которой была весьма искусно придана форма кита; а также великолепную трость из драгоценного бразильского дерева с золотым набалдашником и золотой табличкой, украшенной именем капитана и местом и датой его рождения; под надписью было оставлено пустое место, предусмотрительно дававшее его наследникам возможность вписать и сведения о его кончине.

Было доподлинно известно, что за несколько месяцев до своего разжалования, начальник полиции презентовал эти предметы капитану с изъявлением своей любви и почтения, а последний их принял и редко съезжал на берег без этой трости и никакой другой табакеркой никогда не пользовался. Чувство приличия побудило бы иных капитанов возвратить эти подарки, когда щедрый даритель оказался недостойным того, чтобы о нем хранили память, но капитан Кларет был не из людей, способных наносить такую жгучую рану самолюбию какого-либо офицера, хотя давно установившиеся морские традиции приучили его при случае пороть людей без малейших колебаний.