Потому, обратившись к майору-полковнику Борисенко, обратившись к «авторитету» – Баймирзоеву, ЮК направлялся к Давиду Еноховичу. К ведущему патологоанатому столицы, как ни прискорбно. Ибо кто-кто, но дважды еврей ПО СВОИМ КАНАЛАМ оперативно и безошибочно определит: существует ли на специфических столах с деревянными поленьями вместо подушек, в холодильных камерах не для продуктов питания… тело – женское, сложения астеничного, стрижка- «мальчик», волосы черные, под левой лопаткой родинка с божью коровку. Наверное, патологоанатом в разговоре с коллегами станет употреблять иные, более профессиональные термины – Колчин не хотел бы стоять над душой Давида Еноховича, как и не стал сопровождать Борисенку по коридорам- кабинетам РУОПа. Одно доподлинно – информация, собранная Штейншрайбером по ВСЕМ специфическим точкам, будет исчерпывающая. Это вам не по моргам-больницам дозваниваться самостоятельно и косноязычно.
Памятуя о гипотетическом «маячке», Колчин не стал въезжать на территорию больницы – визит к Баймирзоеву предусмотрен (точнее: предуслышан) безымянными «парикмахерами», Колчин и подтвердил визит, дабы слухачи уверились: мы про него знаем, он про нас – нет; посещение же Давида Еноховича пусть останется для слухачей за кадром.
Колчин припарковался у стен Донского монастыря, поставил «мазду» на «Карман» и прошелся пешочком – на Ленинский. Гадайте, слухачи: неужто ЮК отринул от себя буддизм и проникся – в Донской монастырь его угораздило.
Его угораздило в больницу, где рукодействовал Штейншрайбер. Миновав долгую решетку, огораживающую здоровых от больных, обогнув главный корпус, чуть поплутав по извилистым аллеям, он пришел… Заведения, подобные штейншрайберовским, всегда на отшибе…
У входа был «форд».
Колчин поднялся на второй этаж, потом – коридором, крашенным тяжелой масляной зеленью. Двери без табличек – и потому вызывающие непроизвольный холодок в затылке: что там? с учетом «где я». Особенно попервости. Колчин – не попервости, он в курсе: все ужастики – этажом ниже и еще ниже, в подвальных просторах. Медсестер и медбратьев на пути не попадалось, пусто и тихо. Может, Давида Еноховича тоже нет? Может, у него эта… как ее… «пятиминутка»… всеобщая, в главном корпусе? Последняя дверь – она тоже без таблички, но Колчин хорошо помнил – последняя дверь.
Она не была заперта, она была прикрыта. Но плотно. Значит, Давид Енохович не на «пятиминутке». Колчин, блюдя приличия, стукнул костяшками пальцев и готов был войти, но:
– Занято! – сварливо и по-хозяйски.
Кто в доме хозяин? Сиплость Давида Еноховича стала притчей во языцех. Что-то неловкое у него случилось со связками от рождения. Враги заушничали о младенческом сифилисе, о зрелом алкоголизме. Друзья воспринимали как данность.
Это не голос дважды еврея. Это голос какого-нибудь опортупеенного патриота из сортира – наглого, бесцеремонного, с упреждением: попробуй, не поверь и проверь, занято ли!
Колчин попробовал.
Штейншрайбер сидел за начальничьим столом, спиной к окну, и потому выражения лица сразу было не разглядеть.
Зато выражения, с позволения сказать, лиц внезапной троицы в кабинете ведущего патологоанатома были красноречивы: слышь, ты не понял, занято!
Неужто, дождался своего часа Давид Енохович Штейншрайбер, явились по его душу, доигрался.
Троица не принадлежала к скопу проповедников идеи об уничтожении русского генофонда посредством евреев.
Троица не принадлежала к чернорубашечникам.
К небезызвестной, компетентной службе она тоже не принадлежала.
Всеми тремя перечисленными категориями борцов за идею как-никак двигала бы… идея: доколе позволено измываться над солью нации этому «основоположнику»?!
Троица, обступившая начальничий стол Давида Еноховича, пришла не за идею, а за деньги. То бишь за деньгами. И была она не из персонала больницы – мол, мы санитары, денно и нощно вкалывающие, требуем заплатить нам денег, которых не получаем уже четвертый месяц! Не санитары это. Шпана. И шпана толстокожая, нечуткая.
– Слышь, ты не понял? Занято!
Почутче надо быть, пареньки, кожей надо ощущать, кто пришел. Занято? Вот и освободите помещение, взрослый дядя пришел к взрослому дяде. Колчин почуял нечто – не боевую ситуацию, нет. Но легкое раздражение. Скажи ему сейчас хозяин кабинета хоть слово, и ЮК с тем же легким раздражением пинками вытолкал бы большегрузных сопляков. Да и сам Штейншрайбер, думается, справился бы с этой задачей. Что же Штейншрайбер? Стушевался? Или дважды еврею «стволом» пригрозили? Единственный серьезный аргумент, против которого трудно возразить, даже будучи большим (во всех смыслах) начальником. Скажи, Давид Енохович…
