Эту историю рассказал Колчину старший научный сотрудник питерского ИВАНа Святослав Михайлович Лозовских. Но добавил, что это – легенда. Во всяком случае, никто не подтверждает, но и не отрицает. Когда эту… легенду рассказываешь в кругу друзей, не имеющих прямого отношения к Публичке (только косвенное – типа: здесь был и посещал читальный зал тогда-то такой-то), все и каждый в таком кругу задумчиво цокают языком и реагируют однозначно: «А что?! Вполне могло такое быть! У нас, ЗДЕСЬ, – могло. Да иначе и быть не могло!». Когда же эту… историю рассказываешь тем, кто непосредственно трудится в стенах Публички, то все и каждый из них реагируют однозначно: «Да? Любопытно. Ничего о подобном никогда не слышал, не слышала! Надо же, как интересно! А подробностей не знаете? А вам-то кто рассказал?» – и лица честные-недоумевающие-но-внимательные. Как если бы у знакомца, сотрудника спецслужб, которого ты же и тренировал в зале, ненароком спросить: «Андрей, а у вас что, и в самом деле «куклы» в ходу? – Какие куклы? – Объект для тренировок в рукопашном бою – обреченный, получивший «вышку». И потому сопротивляющийся не на жизнь, а на смерть. Условия таким образом максимально приближены к реальным – «кукла» и убить может, зато если ты «куклу» загасишь, никто и не пожурит, – Да? Любопытно. Ничего о подобном никогда не слышал. Надо же, как интересно! А подробностей не знаете, Ю-Дмич? Вам-то кто рассказал?» – и лицо честное-недоумевающее-но-внимательное. Такое лицо… «Да в книге где-то вычитал..». – О! И в какой, не помните? – Н-не помню… – Но автор наш, отечественный, или не наш? – Н-не помню…». Такое, значит, лицо. У Андрея. У Зубарева. Когда Колчин тренировал спецов в Центральной школе, был Зубарев лейтенантом вроде, хотя на кимоно погоны не предусмотрены. А теперь, должно быть, не ниже майора. Минимум…
А то и полковник.
Майором, помнится, Андрей Зубарев был уже в дни путча, когда Колчин явился с утра пораньше на Лубянку. И с ним, с Колчиным, говорили приблизительно тем самым тоном: «В Японию? Да? Любопытно. Ничего о подобном никогда не слышали. Вот прямо сейчас? Завтра? А сегодня у нас что, девятнадцатое? И сколько вас? Двое? И еще десять детей? А кто их к нам направил? МИД? Справочку? А подробностей не знаете?.. Проходите сюда. Посидите здесь, подождите».
И посидел Колчин часа три, прикидывая, получится ли у него вообще когда-нибудь отсюда, с Лубянки, выбраться. В Москве, понимаешь, танки, а псих, понимаешь, сам приходит и настаивает на немедленной отправке в Японию – в количестве двенадцати человек. Из которых – десять несовершеннолетних. Со списком. Как фамилия-то психа? Не Шиндлер ли?
Фамилия Колчин. Зять Валентина Дробязго. Так- так. А где Дробязго? В Белом Доме Дробязго, больше ему негде быть. Оборону организует, алкаша на бронетехнику подсаживает. А зятек, понимаешь, за кордон навострился?
Так надо понимать, что три нервных пустынных часа компетентные органы прокачивали информацию на ЮК. Благо Колчин оказался известен не только родственными связями с гр. Дробязго, но и тем, что сам по себе сэнсей. Вот и возник перед ЮК через три часа Андрей Зубарев. И справку спроворил, и пропуск на выход выписал, но потом передумал: «Давайте-ка я лучше сам вас провожу. А то тут такое… Сдуру не поймут. Да мы и сами не понимаем, кто за кого, и за кого – мы. Сдуру». Проводил…
Вот такой специфический тон, присущий хранителям истины в последней инстанции, – он и прорезается у тех, кто знает доподлинно, как все было на самом деле, но не спешит поправлять собеседника (например, директором Эрмитажа Дюбуа стал не в восемнадцатом, а – не соврать – в году эдак двадцать шестом; и не Дюбуа это был, а другой, с фамилией – не соврать -… другой), пусть собеседник выговорится, пусть заодно подскажет, кто именно рассказал ему такую странную, такую малоправдоподобную историю.
Кто-кто? Лозовских?. Святослав Михайлович? Из ИВАНа, значит? Старший научный сотрудник? Aвы с ним хорошо знакомы? Давно?
Знаком плохо. И недавно. Изредка Инна упоминала. Как бы между прочим. Коллега. Давний воздыхатель. Запнувшийся у черты, разделяющей дружбу и флирт. Да так навсегда и оставшийся за этой чертой. Вздыхатель, способный осмелеть лишь до лирикоидной фразы «А помнишь, как ты в девяностом на встречу нашего выпуска приехала?». И все. Даже после утешающе-ободряющего «помню» не смеющий позволить себе взмечтнуть: «Вот если бы я тогда…». Потому-то Инна упоминала коллегу Лозовских изредка. И – как бы между прочим. Рябь по воде. Никаких серьезных волнений на поверхности, так… рябь. Небо безоблачно. А это кто? Коллега. Лозовских для Инны Дробязго-Колчиной – коллега. Она же для Лозовских… а какая разница?! За чертой. Рябь. Впрочем…
Именно потому, что Святослав Михайлович Лозовских относится к Инне с чувством… сильного чувства, он может быть полезен. Вреден – вряд ли. Но полезен – почти наверняка. Что и подтвердилось.
А еще полезен может стать кто угодно из бывших и настоящих связей Инны в Питере – связей родственных, приятельских, научно-рабочих…
