Солдаты смотрели вниз, щурясь от яркого солнца, от напряжения скривив гримасой рот, не зная, верить ли собственным глазам. Хотелось кричать, петь песни (про любовь, а не про войну), прыгать по пушкам, плясать на снарядах, бросать вверх каски. Они уселись среди орудий и лежащих штабелями снарядов, поглядывая то на город, то на море. Закурили, зажав тоненькие сигареты в почерневших от копоти неуклюжих пальцах. Говорили вполголоса, словно стеснялись друг друга.
Солнце скрылось за горизонтом. Облака дыма над разбомбленными домами рассеялись, растаяли в вышине. Немецкие сторожевые катера, подобрав тонувших солдат, направились на запад, к Ликсури. Над Ликсури появилась эскадрилья транспортных самолетов — «юнкерсов». Они шли безукоризненно ровным строем, напоминающим острие копья, освещенные лучами закатившегося солнца, и в сумерках их можно было принять за чудовищных механических птиц, выкрашенных в розовый цвет.
Солдаты перевели взгляд вверх: черные кресты на кабинах летчиков вырисовывались все отчетливее и отчетливее. А когда кресты стали видны полностью, то стальные птицы казались летучей погребальной процессией. И тогда капитану и артиллеристам, которые следили, задрав голову, за полетом «юнкерсов», почудилось, что темные кресты, намалеванные на кабинах и на крыльях немецких самолетов, это и есть ответ на их вопрос — крушение всех надежд.
— Синьор капитан, им опять дали подкрепление, — сказал кто-то. В голосе звучала тоска. Недавний почти детский восторг от одержанной победы угас.
Зазвонил телефон: капитана Альдо Пульизи вызывали в штаб.
— Немцы сдались? — спросил он в трубку. Человек на другом конце провода разразился проклятиями.
— Сдались? Черта с два! Просят временно прекратить военные действия.
Альдо Пульизи положил трубку. Он вдруг почувствовал сильную усталость.
Было и без того душно, а вокруг тесным кольцом сгрудились офицеры и солдаты. «Ну что, сдались?» — спрашивали они. Спрашивали, не произнося ни слова. И точно так же, молча, он им ответил: «Нет».
Капитан присел на стоявший рядом ящик, провел ладонью по щекам. Обнаружил, что оброс: не брился несколько дней. Его уход из уютной комнаты Катерины в то утро был похож на бегство. Рубашка и майка грязные. Весь пропах потом, маслом, бензином, железом. И. как откровение, в голове промелькнуло: это и есть запах войны.
Он попросил Джераче приготовить воду, мыло, бритвенный прибор, принести чистую рубашку и смену белья.
— Пойду на свидание, — объяснил капитан.
— С кралей? — подхватил шутку Джераче. Но глаза его смотрели тускло, говорить не хотелось.
Поднявшись с ящика, капитан снова увидел на мосту броневик: он ехал из города уже без белого флага и сливался с первыми ночными тенями. Исчезли куда-то и сторожевые катера. Глубокая тишина воцарилась на море и в горах, на равнине, в раненом городе и на батарее. Бреясь, капитан прислушивался к ней как завороженный, потом протер обветренное лицо кремом и внимательно посмотрелся в зеркальце. «Да, это я, я все еще на Кефаллинии, — сказал он себе. — За плечами у меня — прошлое; дома ждут жена и сын, а в домике по дороге к Святому Феодору — Катерина. Я — офицер регулярной армии, самовольным приказом стрелять по немцам нарушивший установленную дисциплину, грубо попрал всю систему субординации».
«Уж не угодил ли я случайно, сам того не желая, в герои? — подумал он, внимательно всматриваясь в свое изображение. — Ничего подобного: просто выполнил приказ законного правительства, — вот и все».
И хотя нервный подъем прошел, он оставался спокоен. Завтра, когда он предстанет перед военно-полевым судом, этот довод прозвучит достаточно веско.
Карл Риттер следил за происходившим с холмов Ликсури. Он стоял у телефона и терпеливо ждал, когда коммутатор механизированного города из стали и огня, расположившегося за его спиной, вокруг него, впереди него, скажет ему, что он должен делать.
Но приказа наступать он так и не получил: было велено не трогаться с места и ждать.
Он подчинился, продолжал наблюдать за происходящим. Видел, как затонули баржи, как гидросамолет бомбил город, как стреляли танки.
Он внимательно следил за ходом событий, но никак не мог взять в толк, что же все-таки происходит. Не мог понять, как могли итальянцы пасть так низко, докатиться до такого подлого предательства. И, главное, не понимал, как они сами не видят, что роют себе могилу.
Ночь полностью вступала в свои права.
Договор с немцами о временном прекращении огня был подписан, офицерам разрешили разойтись.
Не слышно было ни треска автоматных очередей, ни грохота мортир, ни рокота «юнкерсов»; на дорогах и в полях не скрежетали гусеницы танков, не гудели грузовики: воцарился покой — новый, непривычный. Остров Кефаллиния спал спокойным сном своих средиземноморских ночей.