Предпелк дал знак товарищам; ему самому и им было очень жаль несчастного князя, который был утомлён и ужасно взволнован. Пот каплями выступал на его лбу, он качался на ногах, хватался за стол.
Не говоря ничего, осторожно шагая, послы пошли к двери. Первый, кто не спеша открыл её, Ласота, спугнул прижавшегося к двери Буська, который отскочил как ошпаренный и стремглав побежал в другой конец коридора.
Не провожаемые уже никем, задумчивые, немного грустные, все вышли из монастыря с весьма разными мыслями и домыслами.
– Ничего из этого не будет! – воскликнул, выходя за калитку Шчепан из Трлонга.
– Кто тебе это сказал? – прикрикнул Вышота. – Напротив, я готов поклясться, что он передумает. Если бы не хотел, не велел бы нам ждать… выпроводил бы и запретил возвращаться.
– А если бы выпроводил, – вставил Предпелк, – я бы его не послушал! Искушал бы по второму разу, по третьему… Напротив, я надеюсь… возьмём его…
– И я думаю также, – сказал Ласота. – Ему улыбается свобода. Говорил, что облачение прирастает; видно, тяготит его. Гневков, как Гневков… не соблазнил бы, но будет надеяться на что-то ещё.
Так они разговаривали, возвращаясь на постоялый двор, когда Бусько, едва остыв от страха, потому что его поймали на деле подслушивания, развернулся, подбежал снова к двери кельи, оставался минуту возле неё, потянулся и, отворив её, осторожно скользнул внутрь.
Князь стоял на коленях у кровати, погружённый в молитву, с опущенной головой и руками, вытянутыми над ней. Слышал или нет, как отворилась дверь, – не двинулся, не оглянулся – молился. От усталости духа он медленно опустился на пол и присел. Молитва окончилась глубокой задумчивостью.
Бусько стоял и смотрел за каждым движением, значение которого от долгой жизни с князем научился объяснять.
Спустя некоторое время Белый вдруг встал, выпрямился, сделал физиономию, не свойственную монаху, подбоченился и, поглядывая на дверь, увидел Буську, который издалека пробовал ему улыбаться. Не отважился ещё с ним заговорить.
Князь, за которым он подсмотрел среди душевной борьбы, грозно на него взирал.
– Паничку! Паничку! – тихо начал с порога Бусько. – Ну что? Ну что? Не добрых я вам гостей привёл? Они хотят забрать нас отсюда. Ради Бога, это было бы хорошо! Ах! Хорошо! Кончились бы наши муки. Вернулись бы править в Гневков! Что до нас Господу Богу, когда мы не родились для этой службы, ни вы, ни я… Я бы предпочёл дрова рубить в чистом поле… тут тюрьма и неволя. Любой грубиян командует вами, а меня любой клирик лупит по шее и обходится, как со скотом, потому что я латынь не знаю.
Он сложил руки.
– Паничку… поедем с ними! Попытаем счастья! Монастырь, ну, монастырь, раз уж обязательно должен быть, то хоть там, в той земле, где наши люди, а тут…
Князь хмурился, слушая.
– Молчи же! – воскликнул он.
Он начал прохаживаться по помещению.
– Если бы я и хотел, не выпустят меня отсюда, – сказал он наполовину себе, наполовину Буське, при котором привык говорить то, что ему приходило в голову. – Меня здесь показывают, как кость великана, что висит на паперти, как диковинку, своим гостям, хваляться, что имеют в ордене кровь польских королей.
Я должен был бросить цистерцианцев… ежели уйду от бенедиктинцев, что скажут люди?
– Паничку, – живо прервал Бусько, – пусть они тут говорят что хотят, мы их оттуда слышать не будем. Раз эти паны приехали за нами – едем!
Князь молчал. Осмелевший Бусько приблизился к нему.
– Вспомните, паничку, – сказал он тихо, – те страшные дни, когда ряса вас обременяет и обжигает, когда ночью нельзя заснуть, потому что сняться Гневков и Польша. Много раз вы хотели хоть бы босым и с палкой отсюда вырваться. Разве так не было? Разве я не слышал и не видел? Лучше теперь ехать с ними, чем тогда, когда их не будет, стонать и жаловаться.
Князь поглядел на него презрительно, гневно, но ничего не отвечал – чувствовал справедливость замечаний своего шута.
Перед вечером Бусько, посланный в постоялый двор Под золотым щитом, привёл с собой одного только Предпелка. Князь хотел поговорить с ним с глазу на глаз.
Позванный появился. Он застал Белого после борьбы, после размышления, после внутренних раздоров с самим собой на первый взгляд спокойным.
Увидев входящего, Белый любезно к нему подошёл и сказал, точно наперёд был к этому приготовлен:
– Я взвесил то, что вы мне принесли. Не говорю ни да, ни нет. Дав кляту монаха, я отрёкся от собственной воли, я не владею собой. Говорите с аббатом… я его подданный.
Предпелк немного подумал.
– А если аббат не разрешит?
Белый замолчал. Молчание было многозначительным.
Предпелк предпочитал его, чем ответ.
– Сегодня я должен говорить с аббатом? – спросил он.
– Сегодня или завтра, – ответил князь. – Вечерняя пора, возможно, меньше подходит, сегодня я предупрежу его о вашем прибытии, не говоря, с какой целью вы приехали; завтра он вас примет.
Старый посол уже мало что в этот день смог добиться от князя; попрощался с ним и вышел. Бусько, который всё подслушивал и страстно следил за каждым движением пришельцев, побежал следом за Предпелком к дверке.
