Горди отошла к своему столу, но Чак продолжал сидеть, милостиво дожидаясь, когда его поведут в театр на новую программу варьете. По понедельникам Миранда, располагавшая двумя билетами, всегда брала с собой кого-нибудь из репортеров. Чак был профессионально резок и прямолинеен в своих спортивных отчетах, но Миранде он признавался, что если уж говорить начистоту, так за спорт он гроша ломаного не даст, просто эта работа держит его на свежем воздухе, оплачивается неплохо и ему хватает на покупку спиртного старику. А предпочитает он театральные представления – и не понимает, почему театром занимаются только женщины.
– Кого это Билл велел распилить? – спросила Миранда.
– Того чечеточника, которого вы разгромили в утреннем номере, – сказал Чак. – Он прибежал в редакцию с утра пораньше и поинтересовался, какой это тип пишет у нас о театре. Сказал, что намерен отвести этого тупицу в сторонку и расквасить ему нос. Говорит, я…
– Надеюсь, он уже ушел, – сказала Миранда. – Очень надеюсь, что ему надо было поспеть на поезд.
Чак встал, оправил на себе темно-бордовый свитер с высоким воротом, осмотрел свои твидовые брюки гольф цвета горохового супа и подбитые гвоздями рыжие башмаки, которые, как он надеялся, помогают скрыть тот факт, что у него больное легкое и что спорт он терпеть не может, и сказал:
– Не беспокойтесь, его уже давно здесь нет. Поехали. Вы, как всегда, опаздываете.
Повернув к двери, Миранда чуть не наступила на ноги маленькому, невзрачному человечку в котелке. Когда-то он был, вероятно, смазлив, но теперь из-за нехватки коренных зубов уголки рта у него опустились, грустные, с красными веками глаза уже забыли про игривость. Жидкий начес темных напомаженных волос завивался исподнизу котелка. Он не убрал ног и стоял как вкопанный, точно давая отпор Миранде. Он спросил:
– Вы и есть так называемый театральный критик в местной газетенке?
– Увы, да, – сказала Миранда.
– Так вот, – сказал этот человек, – прошу уделить мне минутку вашего драгоценного времени. – Нижняя губа у него выпятилась, дрожащие пальцы стали шарить в жилетном кармашке. – Я не допущу, чтобы это так легко сошло вам с рук. – Он перебрал пачку захватанных газетных вырезок: – Вот почитайте, неужели вы думаете, я позволю, чтобы меня колошматил какой-то захолустный рецензент? – проговорил он без всякого выражения. – Вот глядите, Буффало, Чикаго, Сент-Луис, Филадельфия, Фриско, и это не говоря уж о Нью-Йорке. Вот самые лучшие журналы – «Варьете», «Анонс». Все пришли в восторг и признали, что Дэнни Диккерсон – мастер своего дела. А вы, кажется, другого мнения, а? Вот о чем я и хочу вас спросить.
– Да, я другого мнения, – напрямик заявила Миранда. – И мне некогда больше говорить на эту тему.
Чечеточник нагнулся к ней поближе, голос у него дрожал, он, видимо, уже совсем изнервничался:
– Слушайте! Чем я вам не угодил? Ну признайтесь!
Миранда сказала:
– А вы не обращайте на меня внимания. Не все ли вам равно, какого я о вас мнения?
– На ваше мнение мне наплевать. Ваши мнения меня мало беспокоят, – сказал он. – Но ведь это идет дальше и дальше, а в театральных агентствах на Востоке понятия не имеют, как здесь обстоят дела. В вашей дыре нас разгромили, так там считают, будто и в Чикаго нам оказали такой же прием. В агентствах в этом не разбираются. Не знают, что чем лучше номер, тем больше захолустные критики нас гробят. Меня считали лучшим в нашем деле, а хвалил кто? Те, кто в своем деле считались лучшими. Так вот, я хочу знать, что, по-вашему, у меня не так.
Чак сказал:
– Скорей, Миранда, там сейчас занавес пойдет.
Миранда вернула чечеточнику газетные вырезки – большинство их было десятилетней давности – и хотела пройти мимо него, но он снова загородил ей дорогу и сказал голосом, в котором не хватало твердости:
– Будь вы мужчиной, я бы вам голову проломил.
В ответ на это Чак поднялся, не спеша подошел к ним, вынул руки из карманов и сказал:
– Ну хватит, исполнили свой номер с песнями и пляской – и проваливайте. Вон отсюда, пока я вас с лестницы не спустил.
Маленький чечеточник дернул себя за галстук – синий галстук в красную крапинку, немного потертый в узле. Потом подтянул его и повторил свою будто отрепетированную реплику:
– Отошли в сторонку.
На глазах с припухшими, красными веками у него выступили слезы. Чак сказал:
– A-а, перестаньте! – и вышел следом за Мирандой, которая побежала к лестнице. Он догнал ее внизу на тротуаре.
– Распустил нюни и тасует свою колоду вырезок в поисках козыря. На том я и ушел, – сказал Чак. – Горемыка несчастный!
Миранда сказала:
– Столько сейчас всего в нашей жизни! Мне хочется сесть вот здесь на краю тротуара, Чак, и умереть и никогда больше не видеть… Пусть я памяти лишусь и пусть собственное имя забуду… Пусть я…
Чак сказал:
