Во всех портах, где он бывал, Роберта теперь ждали толстые пачки писем — Ханна и ее дочери, особенно Кэтрин, постоянно писали ему об Арчи, о том, как им без него плохо, и о том, как ужасно сложилась его судьба. Каждый раз, сходя с корабля, Скотт с содроганием думал о том, что ему снова придется читать об их отчаянии и тоске по Арчибальду и Джону. А кроме этого — еще и жалобы на бедность, которая снова воцарилась в их семье. Сестры Скотт зарабатывали мало, и Роберт был единственным, кто мог посылать домой достаточно большие суммы, но его заработка Ханне по-прежнему едва хватало на жизнь, в том числе еще и потому, что она так и не забыла свою прошлую богатую жизнь, так и не научилась экономно расходовать деньги. Той суммы, что оставалась у Роберта от его жалования после отправки денег матери, тоже хватало только на самую скромную, если не сказать аскетическую жизнь. Он практически перестал сходить на берег во время стоянок в портах — ему нечего было там делать. Он порвал с самыми верными друзьями, которые не оставили его после банкротства его отца — их развлечения, игры в гольф и обеды в ресторанах теперь были для него недоступны. Он запретил себе даже думать о женщинах и о том, чтобы завести собственную семью — никакие родители не представили бы свою дочь нищему морскому офицеру, каким бы молодым и привлекательным он ни был. Однако самым неприятным и даже страшным для Роберта была не сама бедность, а сознание того, что он никогда не сможет из нее выбраться и ему предстоит жить в таком положении всегда, долгие годы, до самой смерти. Даже если его будут и дальше повышать в звании, даже если он станет капитаном какого-нибудь судна, основная часть его жалования все равно будет уходить на содержание матери, а потом и постаревших сестер. Что-то в его жизни может и улучшиться, что-то — наоборот, стать еще хуже, но рассчитывать на что-то принципиально новое ему, тридцатилетнему лейтенанту королевского флота, уже не стоит.
Так он и шел по улицам Лондона к скромной гостинице, где снимал на время отпуска номер, то вспоминая свое счастливое прошлое, когда он еще только мечтал о морских путешествиях, то вновь мысленно отправляясь в не сулящее ничего светлого серое будущее. Шел, не глядя по сторонам и не замечая идущих навстречу людей — пока один из оказавшихся у него на пути прохожих, присмотревшись к нему повнимательнее, вдруг не остановился на мостовой, преграждая ему дорогу.
— Мичман Скотт! — воскликнул он несколько громче, чем допускали правила вежливости, и Роберт, подняв глаза на это неожиданно возникшее перед ним препятствие, чуть слышно охнул и замер на месте, как вкопанный: на него смотрело обветренное и загорелое лицо Клемента Маркхема, лицо, которое он видел всего один раз в жизни семь лет назад, но которое отлично помнил все эти годы. — То есть, простите, теперь уже лейтенант Скотт, как я понимаю?
— Добрый день, мистер Маркхем, — с радостным изумлением проговорил Скотт, и все мрачные мысли, которым он только что так старательно предавался, мгновенно вылетели у него из головы. Он снова был восторженным юношей, только что победившим в изматывающих гонках и не верящим своей удаче, юношей, мечтающем о дальних плаваниях и великих открытиях и верящим, что знаменитый Маркхем обязательно поможет ему их совершить.
И он даже представить себе не мог, насколько близко подошел к осуществлению той юношеской мечты…
— Вы куда-то спешите? — спросил Клемент, улыбаясь случайно встреченному знакомому. — Я не надеялся вас здесь встретить, думал, придется ждать, когда у вас закончится отпуск и вы вернетесь на корабль. И вдруг такая встреча! Не сомневаюсь — это судьба!..
— Вы меня разыскивали? — еще больше удивился Роберт.
— Ну да, — с невероятно довольным видом кивнул Маркхем. — Мне нужны люди. Я собираюсь отправиться в Антарктиду, на Землю Виктории. Это будет исследовательская экспедиция, и мне очень нужны не просто умелые, но и хорошо образованные помощники. Вы хотели бы присоединиться к нам? Подготовка к путешествию займет минимум два года, так что у вас пока есть время подумать…
Перед тем, как ответить, Роберт с трудом удержался, чтобы скрыть свои чувства и не рассмеяться — неужели Маркхем действительно считает, что он будет раздумывать над таким потрясающим предложением?!
Антарктические воды Тихого океана, 1897 г.
Тюленья туша медленно волочилась по льду, оставляя за собой широкий красновато-бурый кровавый след. Казалось бы, тащить мокрого и скользкого морского зверя по подтаивающей от его теплой крови ледяной поверхности должно было быть легко, но в действительности каждый следующий добытый путешественниками тюлень или пингвин становился все тяжелее и для того, чтобы донести добычу до судна, им изо дня в день требовалось все больше усилий. Хотя, возможно, все дело было в том, что это они с каждым днем становились все слабее…
