Следовательно, 8-я серия («Черная сова») и знаменитый момент в контейнере (свидетелем которому были квами) не учитывается в этом фанфике. События 9-й серии («Гласиатор» и признание в любви Черного Кота) и 10-й («Сапотисы» и появление новых Носителей, таких как Рена Руж) тоже.
Источник вдохновения — для полного погружения слушать беспрерывно: «Hurts like Hell» Флёри.
2018. День +365
— Черный Кот!
Я дергаюсь. Голос возвращается, боль угасает.
— …Черный Кот?
Нет больше шипения, нет больше смертельного холода. Нет больше белого, нет больше красного. Только черный. Темнота. Тишина.
Только моя мокрая от пота спина. Только теплое одеяло на моем заледеневшем теле. Только звон в ушах и бешено колотящееся сердце. Только подергивание в моих шрамах — глухое и привычное.
Я прислушиваюсь с прерывающимся дыханием и расширившимися глазами. К моему облегчению, с того этажа, где спят мои родители, не доносится звука шагов. Из-под люка не проникает свет. Я их не разбудила.
На этот раз?..
Я медленно опускаю руки, сжимаюсь в комок на матрасе. Два больших глаза открываются в темноте — сонные, но уже полные беспокойства.
— Маринетт?
И проступает реальность. Сегодня будет ровно год — день в день.
В горле встает ком. Я прижимаюсь мокрым лбом к согнутым коленям. Появляются слезы — молчаливые, жгучие.
— Маринетт?..
Обеспокоенный голосок приблизился. Я трясу головой. Нет. Нет. Замолчи. Замолчи, умоляю.
— Это пройдет. Оставь меня.
Я вцепляюсь руками в волосы, сжимаю губы в надежде сдержать слезы. Но горло горит, и я чувствую в груди дергающую боль, когда из нее вырывается долгое глухое рыдание.
Когда тыльную сторону моей стиснутой ладони ласкает знакомое, легкое, как перышко, прикосновение, я снова дергаюсь.
— Я сказала, оставь меня!
Я рассекаю воздух энергичным, нетерпеливым, неконтролируемым жестом. Моя рука шлепает в темноте.
— Уходи!
Лишь тишина мне в ответ. Рука болит. Придя в ужас, я отваживаюсь на взгляд из-под скрещенных рук. Благодаря лунному свету я вижу, как моя лежащая на столе сумочка поспешно закрывается. Угрызения совести и печаль сдавливают горло, жестокие как никогда. Скрепя сердце я снова вытягиваюсь, готовясь заглушить подушкой подступающие рыдания.
За окном начинает идти снег. Как в тот день.
Я рыдаю.
How can I say this without breaking?
How can I say this without taking over?
Как сказать это, не сломавшись?
Как сказать это, не сорвавшись?
2017. День -43.
— Я должен уехать из Парижа. Пока не знаю, на какое время. Шесть месяцев, может, больше.
— Что?!
Я так подпрыгиваю, что йо-йо выскальзывает из рук и падает вдоль фасада нам под ноги. Инстинктивным движением запястья я подтягиваю его обратно, и оно послушно ложится мне в ладонь. Как только его свист прерывается, смутный гул уличного движения внизу вдруг начинает казаться мне убийственным. Я поднимаю глаза к Черному Коту, сидящему рядом по-турецки: плечи опущены, он рассматривает освещенный огнями город, как будто не в состоянии посмотреть мне в лицо.
Он серьезен. Трагически серьезен. И это еще тревожнее.
— Но… Но почему?
Мой голос отскакивает от крыш седьмого округа, гораздо больше похожий на пораженный визг Маринетт, чем на степенный тон Ледибаг. Я мысленно одергиваю себя и на всякий случай вешаю йо-йо на пояс. Черный Кот поджимает губы, его руки в когтистых перчатках сжимаются.
— Одно… Одно семейное дело. Сложно рассказать больше, чтобы не… Короче, ты понимаешь.
Я молча киваю. Тайна личностей жизненно необходима, я достаточно часто это повторяла.
— Но, Кот… Точно нет другого выхода?
На его лице появляется слабая улыбка — слишком слабая для него. Горькая. Зеленые глаза на короткое мгновение стреляют в мою сторону, после чего он тяжело вздыхает.
— Можешь догадаться, что нет, моя Леди. Если я тебе это говорю, значит, я уже всё перепробовал. Невозможно приземлиться на четыре лапы… Настоящая кот-острофа.
Ух ты. Два сносных каламбура в одной фразе, и он даже не смеется от своего подвига. Он в самом деле подавлен.
— Не знаю, как тебе, а мне всего пятнадцать. И у моего… моей семьи есть обязанности, из-за которых мы раньше много путешествовали. На самом деле, больше года оставаться в одной стране — исключительный случай для меня. Рано или поздно это должно было произойти.
Он замолкает и болезненно сглатывает. Я понимаю, что в это мгновение он, вероятно, как никогда близок к парню, который скрывается за маской. В течение нескольких секунд я пытаюсь поставить себя на его место: постоянно менять город, школу, дом? Мне, знавшей только Париж, жившей над родительским магазином, год за годом учившейся с одними и теми же одноклассниками, сложно такое представить.
Я нервно сцепляю руки перед собой. И неожиданно жалею, что не могу поговорить с Тикки, когда я Ледибаг. Она обычно дает хорошие советы, хотя и немного наивна в том, что касается нашей современной жизни, и, в отличие от родителей, ей я могу рассказать всё о своей двойной жизни.
