В новый сборник короткой прозы Владимира Сорокина вошли тексты последних лет – большинство из них публикуется впервые. Читателя традиционно ждет вихрь головокружительных аттракционов: жонглирование цитатами и эпохами, карнавальное смешение высокого и низкого, оживление метафор, вспышки эротических протуберанцев, мучительная или глупая смерть. Если раньше застывшая языковая, жанровая или поведенческая модель, которую ломает вырвавшееся наружу коллективное бессознательное, относилась скорее к прошлому, то теперь автор препарирует настоящее, в котором модели прошлого актуализируются, слом традиции и возвращение к ней меняются местами, а обломки перемешиваются в психоделической мозаике, детально отображающей реальность.
В общем, Юра перепутал Фрязино с Фрязево и уехал не туда. Наташа все объяснила ему: Ярославский вокзал, направление Фрязево или Щелково. Ее станция – Загорянская, где не все электрички останавливались. Фрязевская останавливалась, а фрязинская – совсем нет. Юру угораздило сесть на фрязинскую.
– Есть электричка в шесть пятнадцать, она ходит по будням регулярно, – говорила ему Наташа, стоя у станции метро “Динамо” и облизывая мороженое, зажатое двумя круглыми вафлями, которым Юра угостил ее. – Всегда у нас останавливается.
– И сколько часов… ммм… ехать? – сострил Юра, громко и много откусывая от своего мороженого вместе с вафлей.
– Сорок пять минут, – улыбнулась Наташа. – К семи будете у нас.
Они встречались третий раз, но почему-то так и не перешли на “ты”.
– Большая компания?
– Маленьких не бывает! – рассмеялась Наташа, тряхнув головой.
Она всегда так делала, когда говорила что-то веселое. У нее это выходило как-то чересчур искренне, что даже слегка граничило с глуповатой наивностью, но она не была глупой, Юра это быстро понял. Вообще, она все больше нравилась ему: небольшого роста, стройная, смуглая, подвижная, почти всегда улыбающаяся. Явно с примесью южных кровей. Что-то молдавское, армянское, а может, еврейское. Но Юра пока не спрашивал о корнях. От Наташи всегда шла волна радости. Ее волосы были черными, заплетенными в две тугие косы, обвивающие голову.
– Когорта поклонников предполагается? – Он быстро расправлялся с потекшим мороженым.
– Непременно! – Наташа снова тряхнула головой.
– Дуэльные пистолеты у вас найдутся?
– Есть папина двустволка!
– Патроны – за мной.
– Договорились!
Глядя на ее смеющиеся, мокрые от мороженого губы, Юра представил их первый поцелуй. В сирени, например.
– У вас растет сирень? – спросил он.
– Росла. Рос-кош-ная! Но куст совсем выродился. Папа срубил. Ма-а-аленький кустик остался.
Наташа доела вафли, достала из кармана жакета платочек, вытерла губы, подняла свой портфель, стоявший все это время у ее стройных смуглых ног, взяла его в обе руки, прижала к животу:
– Ну, я пошла.
И добавила, наклоняя голову вперед и глядя исподлобья:
– До субботы, Юрий.
– До субботы, Наташа! – Юра поднял и сжал кулак.
Она стремительно развернулась и быстро пошла в метро. Так же стремительно она разворачивалась тогда на бревне в спортзале, когда Юра впервые ее увидел. А потом прошлась по бревну легким колесом, оттолкнулась, спрыгнула, развела руки, запрокинув лучистое лицо.
Она была перворазрядница, училась в педагогическом, участвовала в студенческой спартакиаде, о которой Юра, студент второго курса журфака МГУ, делал репортаж для университетской многотиражки. Там и познакомились. Сходили в кино на французский фильм “Под крышами Парижа”, который оба уже смотрели: Юра – один раз, Наташа – трижды.
Гуляли в парке Горького.
И Наташа пригласила на день рождения.
И вот… Юра проехал мимо.
В подарок он вез бутылку шампанского и томик стихов Уолта Уитмена в переводе Корнея Чуковского. Эта книга, красиво изданная в издательстве “Академия”, стояла у них дома среди множества других книг, собранных еще дедушкой. Юра только однажды заглянул в нее, полистал и поставил на полку. И вспомнил, только когда задумался о подарке Наташе. Стипендию он уже потратил на три американских джазовых пластинки, купленных на Кузнецком у спекулянтов. Оставшихся денег хватило только на шампанское. У родителей Юра уже два месяца принципиально не просил.
“Красивая книга, хороший поэт…” – подумал он и положил Уитмена вместе с шампанским в свою сумку желтой кожи, с ремнем через плечо.
А в электричке зачитался Уитменом. И слишком поздно понял, что едет не туда.
– Не подскажете, когда Загорянка? – спросил он у худого хмурого старика с палкой и бидоном в сетке.
– Никогда, – лаконично ответил старик. – Не на то сел.
– Как?
– Так. Фрязинская в Загорянке сроду не останавливалась.
Юра вскочил, глянул в окно. Там ползли кусты и телеграфные столбы.
– И что же…
– Следующая – Зеленый Бор. Там сойдешь, вернешься до Мытищ, потом сядешь на фрязевский поезд.
– Черт! – Юра бессильно ударил кулаком по ладони.
– Черт тут ни при чем, – произнес старик и хмуро уставился в окно.
Ругая себя кретином, Юра взял сумку и вышел в тамбур. Здесь не было одной двери и гулял июньский воздух.
– Слышь, кореш, дай закурить! – раздалось за спиной.
Юра обернулся. Шпанистого вида парень стоял в углу тамбура, привалившись к стенке. Юра его вовсе не заметил, когда вошел. Недовольно глянув на парня, достал из кармана брюк ополовиненную пачку сигарет “Астра”, спички. Взял себе сигарету, протянул пачку парню. Тот оттолкнулся от стенки, шагнул в широких черных брюках, молча вытащил сигарету, сунул в губастый рот. Юра зажег свою, кинул спичку за плечо.
– Дай огня в зубы! – попросил парень.
