По счастью, обычный голод, а не тот странный. Он вытащил из сумки рядом со спальным местом ломоть подмерзшего хлеба, отгрыз и, начав жевать, отправился проверять часовых. Проходя мимо спального места Катрин, увидел, что то пустует.
– Ходила только что здесь, господин лейтенант, – ответил солдат из десятки Смолистого, когда ему задали вопрос.
Эйрисл пошел через двор, жуя и чувствуя, как мерзлый хлеб репейником ложится в желудок. Катрин стояла в свете единственного фонаря и задумчиво поглаживала морду Тиона, который с любопытством обнюхивал ее. Прекрасно зная нрав своего коня, лейтенант предупредил:
– Осторожно. Он только кажется добрым.
– О, – ответила она, не обернувшись. – Прекрасно вижу это в его глазах. Но у меня было яблоко, и теперь мы лучшие друзья.
– Яблоко? – удивился Эйрисл.
Старуха достала из своей котомки еще одно, протянула лейтенанту. Маленькое, сморщенное, пережившее осень.
Наверное, оно было последним и ценным для нее, поэтому он отказался.
– Может быть, апельсин?
Теперь на морщинистой ладони лежал солнечный мяч.
– Ты полна сюрпризов, Катрин.
Он взял апельсин и под ее внимательным взглядом начал чистить плод. В какой-то момент старуха разочарованно вздохнула, и лейтенант не понял почему. Но, кажется, не из-за того, что он принял ее дар.
Половину он отдал ей, затем отломил дольку и сунул в рот. Апельсин был с кислинкой, но вкусный. Тион потянулся к нему, но, обнюхав, не заинтересовался.
– Я слышала о лейтенанте Третьего полка, который не умеет читать.
– Слышала?
– Солдаты говорили. Там, на границе. Ругались, что сукин сын не в состоянии прочесть приказы и отдувается за него сержант. Полагаю, вы не тот лейтенант, раз любите апельсины.
Он не улавливал связи между умением читать и апельсином, но расспрашивать не хотел. Было неинтересно, а женщина, возможно, давно не спала, а потому заговаривалась.
– Не тот. – Он посмотрел внимательно. – Тебе нужен другой лейтенант?
– Полагаю, я нашла то, что искала. Просто немного ошиблась в своих ожиданиях и скверно расслышала слова птицы. – Она снова говорила странно и, словно понимая это, извиняюще улыбнулась, погладила коня и спросила: – Как его имя?
– Тион.
Катрин рассмеялась, и смех ее прошелестел, точно ветер в безводном ущелье, сдувающий с каменных карнизов мелкую невесомую пыль времен.
– Расскажешь, что смешного?
– Конь-огонь. Рыжий.
– Не понимаю.
– Тион был рыжим, так говорят легенды. И поэтому я вижу забавным такое совпадение.
Эйрисл не знал об этом.
– Тебе известно много легенд, и ты отлично играешь. Менестрель?
– Была. В очень далеком прошлом. Теперь я просто старуха, которую терзает память и боли в суставах. Даже не знаю, кто из них сильнее. А вы? Помните что-то из легенд своей страны, что рассказывала вам мать или бабка?
Он задумался, прожевал последнюю дольку:
– Лишь те, что знает каждый. В Фихшейзе много сказок, но не все я запомнил.
– Глаза у вас голубые, господин лейтенант. Фихшейзцы же чаще всего кареглазые, а вот голубой цвет радужки в этом герцогстве довольно редок. Откуда ваши предки? С севера?
Эйрисл удивился ее внимательности, а также любопытству. И тому, что вообще с ней разговаривает, а не гонит подальше от коней роты. Все же та музыка, которую она играла, сделала ее… чуть ли не своей. Хорошей знакомой. А с такой вполне можно было поговорить.
– Моя прабабка с Летоса.
– Вот оно что, – протянула Катрин, хотя, кажется, ничуть не удивилась. – Старая кровь севера.
– Она сбежала с островов, когда была молода. Мать рассказывала, будто бы у прабабки был дар указывающей.
Старуха слабо покачала головой:
– Сомневаюсь в этом, господин лейтенант. Те, у кого проявляется дар указывающих, бесплодны. Так повелось с прошлого. Если что-то берешь у смерти, ей следует чем-то заплатить.
– Высокая цена.
– Немаленькая, – согласилась старуха. – Но мы все платим ту или иную цену, и порой нас даже не спрашивают, согласны ли мы.
– Тебе стоит поспать. Завтра тяжелая дорога.
– Выдержу. Ехать на лошади проще, чем идти пешком.
Но она послушалась и, опираясь на палку, вышла из конюшни на улицу, сопровождаемая Эйрислом. В какой-то миг женщина остановилась, повела взглядом по темному двору, часовым и сделала несколько шагов к ограде. Обратилась к Эйрислу:
– Что было в свертке, который солдаты закопали в снег? Кто это?
Он не собирался ей рассказывать, а тем паче показывать. Музыка музыкой, песни песнями, но некоторые вещи не для чужаков, пусть они всего лишь высокие безобидные старухи, способные с невероятным талантом касаться струн лютни. Это дела его роты, дела полка, а не неизвестных путниц.
– Отдыхай, Катрин.
Она наклонилась к нему, сгорбившись, чтобы стать одинакового роста, и на ее резком грубом лице появилась добрая улыбка.
– Довольно сильная воля. Удивляюсь тебе, лейтенант… чувствуется старая кровь.
Он еще успел подумать, что теперь Катрин говорит с ним на «ты», а затем увидел, что ее бледная радужка странно светится по краям тусклым светом, словно в ней отражаются звезды.
Странно. Но не ужасно. Красиво.
