Никто ему не отозвался, и напрасно он, напрягая глаза, всматривался в непроглядную майскую темень — не было Митьки Петрова, да и вообще никого не было. Кузьмич уже хотел всунуться обратно в комнату и уже вроде бы сделал необходимое движение, как все вдруг исполнилось наоборот: ноги оторвались от пола и гиблая стремительная сила потащила его вперед, вниз за окно. Кузьмич отчаянно забарахтался (как ему показалось, всем своим существом) и ценой невероятных усилий, подмяв животом тарелку с колбасой и сыром, опрокидывая Митькин стакан, удержался на подоконнике, ошалело и зыбко ловя сознанием и короткий вскрик жены, и неправдоподобно сухой звяк стакана, разбившегося об асфальт, и прерывисто бухающее в спертой груди сердце.
Осторожно Кузьмич переместил центр тяжести и, только коснувшись пола и ощутив его незыблемую прочность, догадался, как недоставало ему правой руки, в которой мертвой хваткой был зажат почти нерасплескавшийся стакан.
— А ведь сохранил, — тупо изумился он, — Митькин опрокинул, а свой сохранил. Чуть сам не угробился, а водку… — Он уже было повернулся к жене, чтобы похвастаться своей ловкостью, как внезапная мысль, вобравшая в себя весь возможный ужас падения, остановила его. — Да и что хорошего? — вслух спросил он, с недоверием глядя на стиснутый неприятно мокрыми пальцами стакан. — Я говорю, мать, — пояснил он, обращаясь к жене, — что в ней такого хорошего, чтобы за нашего внука ее пить? Нет, пусть вовек он ее не узнает. За его счастье, мать, за нашего Феденьку! — И Федор Кузьмич, размахнувшись, выплеснул водку в окно.
