Слону хотелось только размяться. Он подошел к будке городового (а в то время в Москве еще были на площадях будки для городовых, отчего и сами городовые прозывались будочниками). Из открытой форточки уютно и мирно пахло хлебом, чаем, махоркой и вином. Добродушно, со свойственной ему привычной ловкостью, он просунул хобот в форточку, взял со стола теплый филипповский калач и проглотил его.
Дальше его приключения малодостоверны. Утверждают, что на Тверском бульваре от него бежали гурьбой студенты, говорят, что он взвалил себе на спину маленькую девочку, и она от радости хохотала, говорят, что, искусно обвивши хоботом какого-то гимназиста-приготовишку, он посадил его на самый верх липы к его необузданному восторгу, говорят, что он хоботом вырвал с корнем молодое деревцо, сделав из него себе опахало… Может быть – это все правда, а может быть – неправда, за истину я ручаться не могу.
Но уже о необыкновенном путешествии слона было дано знать полиции.
Тверская часть примчалась в полном составе. Бедного Зембо, который никому не делал зла, начали поливать из брандспойта. Он этому очень обрадовался, потому что всегда любил купанье. С искренней радостью он поворачивался то левым, то правым боком, и его маленькие глаза ласково щурились. «Чудесная погода, отличный воздух и… какой славный душ!» – добродушно ворчал Зембо, свивая и развивая свой хобот.
Но все гуще и гуще собиралась около него толпа, и Зембо уже начал чувствовать смутное беспокойство. Вдруг выступил господин в черном сюртуке и блестящей черной шляпе. Зембо давно его знал и благоволил к нему за ласковое отношение: это был директор зоологического сада. В руках он держал такую большую булку, какой слон еще никогда не видывал, и от нее чертовски вкусно пахло душистым перцем и крепким ромом.
– О-о-ого, Зембо, – вкрадчиво приговаривал директор и совал ему на вытянутой руке большой кусок лакомства. Слон, наконец, решился попробовать и, отправив булку в рот, признательно закивал головой; «необыкновенно вкусная штука, – сказал он, – я ничего подобного не ел в жизни». Но за вторым куском ему пришлось пройти шагов тридцать, за третьим – перейти через улицу, а четвертым его заманили в какой-то длинный узкий проход без окошек и без дверей. И тут он еще не успел прийти в себя от изумления, как почувствовал, что его хобот, шея и все четыре ноги были уже обхвачены, скручены и связаны стальными и пеньковыми канатами. Он рухнул на землю. Пять пар бесившихся, вспененных лошадей выволокли его из тупика опять на мостовую. Сотни людей и десятки лошадей заставили его подняться, и, весь скованный, обессиленный, он покорно вернулся в свою тюрьму. Только теперь железная решетка была вдвое толще, и уж не одна, а две массивных якорных цепи привязывали его за одну переднюю и за одну заднюю ногу.
С этого дня кротость, великодушие, вежливость совсем покинули громадную душу слона, и в ней жили только гнев и мщение. Теперь он поистине стал страшен. Его маленькие кровавые глаза горели бешенством. Днем и ночью, почти не переставая, он ревел, и к этим крикам негодующего царя в молчании и с ужасом прислушивался весь зверинец. Публику уже перестали пускать в сарай, потому что вид людей приводил Зембо еще в большую ярость. Один Мемет Камафутдинов отваживался входить к нему, чтобы переменить воду и дать нового корма. Но дружба между ними окончилась. Слон только презрительно терпел татарина; на все его нежные, трогательные и убедительные разговоры он отвечал отрывистым и почти враждебным криком: «Уйди, сделал свое дело и уйди, не хочу тебя: ты тоже человек!»
С каждым днем его ярость росла. Ничто не помогало, ни холодные души, ни мешки со льдом на затылок, ни бром, примешиваемый к питью. Однажды, в жаркий полдень, слону удалось, наконец, расшатать и вырвать из стены огромное кольцо, прикреплявшее цепью его заднюю ногу. Испуганный татарин побежал доложить об этом по начальству, и через несколько минут перед решеткой собралась густая толпа народу. Слон, обвившись хоботом вокруг железных брусьев и, передав свое исполинское тело на левый бок, делал неимоверные усилия, чтобы вырвать из стены второе кольцо, удерживавшее его правую ногу. Его тотчас же окатили из рукава холодной водой: это на минуту укротило его свирепость. Он оставил в покое решетку и, насторбучив свои аршинные уши, внимательно и злобно глядел на людей.
– Другого средства я не вижу, – сказал дежурный ветеринар и тотчас же очень ловко проделал в французской булке маленькую дырочку и быстро указательным пальцем вытащил из нее почти весь мякиш. Потом он всыпал в отверстие около четверти фунта цианистого кали, заделал дырку и полил булку патокой с вином.
– Ну, бедный Мемет, – сказал директор, – знаю, что тебе нелегко, а ничего не поделаешь. Иди, угости слона в последний раз.
– Вашам приасходительствам! Она, даст бог, будет здоров. Зачем? – говорит Мемет, и по его сморщенному, старушечьему бритому лицу покатились слезы.
– Иди, иди. Нечего миндальничать.
