Вот она остановилась на каменной площадке, присела на задние лапы, а передними начала остервенело чесать себе живот, грудь, шею. Пойгин едва не вскрикнул от изумления: настолько росомаха была похожа на чёрного шамана, расчёсывающего свои болячки. Вапыскат! Да, да, перед ним росомаха-Вапыскат! Только бубна не хватает ей в передние лапы. И какой одуряющий у неё запах, не зря говорят, что даже волки дуреют от этой вони. Вскинув тяжёлую голову, росомаха всё-таки заметила преследователя и мгновенно скрылась между скал.
Пойгину захотелось как можно быстрее спуститься вниз, к собакам, в которых он сейчас особенно остро почувствовал родных для себя существ. Перед глазами его всё ещё расчёсывала себя росомаха – точно так же, как это делал Вапыскат.
Поскользнувшись, Пойгин больно зашиб колено, присел на выступ скалы, с невольным содроганием огляделся: уж не козни ли это Ивмэнтуна? Он внимательно вгляделся в горные ярусы, уходившие в бесконечную даль. Самый высокий из них, налитый густой синевой, казалось, переставал быть земным камнем и превращался во что-то такое, из чего сотворено само небо. Пройдёт ещё какое-то время, и над острыми зубцами этих гор покажется краешек солнца. О, какой это будет удивительный миг! Всё осветится долгожданным светом главного светила! И сам воздух, застуженный за долгую ночь холодной луной, отогреется и наполнится удивительным светом. И всё живое вдохнёт его глубоко-глубоко и вскрикнет от радости. Быть может, даже камни чуть шевельнутся и прошепчут своё приветствие солнцу, преодолев проклятье неизреченности.
Предчувствие возвращения солнца в земной мир наполняло Пойгина радостью. Мучительно захотелось увидеть Кайти. Это, конечно, жестоко, что он всё чаще покидает её на несколько суток. Кайти никак не может понять: зачем он так упорно и долго бродит за проклятой росомахой? В последний раз, когда Пойгин собирался на рассвете в свой непонятный для неё путь, она почти сорвала с него кухлянку, заставила снять торбаса, наконец раздела его донага.
Застенчивая, стыдливая Кайти обычно терпеливо ждала, когда Пойгин поведёт её по той особой тропе, когда всё сущее как бы остаётся далеко позади и начинается какой-то иной мир. Тогда наступало забвение, и Кайти казалось, что она сама превращается в этот «иной» мир, принимающий одного-единственного путешественника с солнечным ликом. Руки Пойгина, блуждающие по телу Кайти, представлялись ей осторожными, ласковыми волчатами; научил путешественник этих волчат искать тропу за тропкой к светлой реке, которая берёт начало в самой глубине её сердца. И неправда, что сердце её всего лишь маленький живой комочек тела, – это, наверно, та скрытая часть мироздания, которую можно увидеть только в забытьи. Да, она, как и всякая женщина, испытывала вполне земные ощущения, однако забытьё ей посылало что-то похожее на сны, которые она потом рассказывала мужу, уверяя, что видела собственную душу, как совершенно отдельное от неё существо. И представлялась ей душа ликом, похожим на её собственный лик, только был он какой-то прозрачный, сквозь него можно было видеть и горы, и звёзды, и солнце, и плывущих в поднебесье лебедей; а одежды души были не просто из шкур самых красных лисиц, скорее они были сотканы из того свечения, которое возникает вокруг лисы, когда она стремительно мчится, распушив хвост, или высоко взмывает в прыжке перед тем, как нырнуть в сугроб за мышью. Пойгин дивился воображению Кайти и говорил не то в шутку, не то всерьёз: «По-моему, ты, как и я, белая шаманка. Но тебе приходят такие видения, на которые я не способен… Значит, ты сильнее меня». Кайти всем своим существом внимала, как блуждают руки мужа по её телу, и ждала, что вот-вот снова увидит в забытьи горы, солнце, звёзды, плывущих в поднебесье лебедей сквозь прозрачный лик собственной души.
А в этот раз, когда Кайти раздела Пойгина, уже было собравшегося в путь, она сама принялась блуждать горячими ладонями по его груди, спине, лицу.
– Мне кажется, что это в последний раз», – сказала она, потом притронулась к своему животу, печально улыбнулась, – может случиться, что он, уже во мне живущий, так и не увидит света.
– Ну зачем ты говоришь такие страшные слова? – начал сердиться Пойгин.
Кайти укоризненно покачала головой и сказала всё с той же печальной улыбкой:
– Ты, оказывается, можешь на меня сердиться…
Пойгин приложил руки к животу Кайти, улыбнулся в ответ:
– Живущий в тебе родится весной, так я тебя понял. К тому времени мы поставим свою ярангу на берегу моря. Если бы ты знала, как нам будет хорошо! Я хочу, чтобы родился сын. И станет он у нас великим охотником.
– Уедем на берег завтра, сегодня же! – Кайти приподнялась над мужем, заглядывая ему в глаза, – у тебя есть пять собак, которых ты должен вернуть Рыжебородому. Уедем на них! Ты почему молчишь? Почему лицо твоё стало для меня непонятным? Я не могу различить… гнев в твоём лице, страх или сомнения…
