– Объясни торговому человеку, я очень обрадовался, когда узнал, что он всё-таки выследил хитрую лису, понял, кто такой Ятчоль.
– Да я… я его… я из него чуть душу не вытряс, когда раскрылась для меня его куркульская душонка. Спекулянт! Чуть ли не полфактории, понимаешь ли, через подставных лиц перетащил в свою нору. А поначалу-то принял мерзавца вот так, с распростёртыми объятиями. – Чугунов широко развёл руки. – Заставил, понимаешь ли, куркуля кое-что вернуть в факторию, освободил охотников от его долговой кабалы… И странно, думал, в горы, в глушь уйдёт, а он под боком у культбазы оказался.
– Видишь ли, Ятчоль из тех, кто усвоил роль пособника пришельцев. Его не смущало, что был он при американцах, по сути, холуём. Он видел в тем выгоду. Искал ту же выгоду при новых «пришельцах». На тебе обжёгся. Попробовал прижиться на культбазе – не прижился. Иные сейчас пришельцы, не желают иметь холуёв, не желают подкармливать марионеток… И хорошо, что это чувствует Пойгин и такие, как он… Ну, как твои успехи в языке? Пригодился ли мой словарь?
– Да кое-что, с пятого на десятое, уже кумекаю. Но трудно, не даётся язык. Завидую тебе…
– У меня, брат, другое дело. Призвание. Я ведь кандидат наук, лингвист, на этом собаку съел. Вот пишу сразу два учебника для чукотских школ. – Медведев глянул на часы. – Ну, ты тут подкрепляйся, а мне пора. Начинаются оленьи гонки.
Умчались оленьи упряжки, вздымая над снежной долиной мглистое облако. «Ги! Ги! Ги!» – неслись издали возгласы наездников, погонявших оленей. У костров свежевали убитых оленей женщины, с нетерпением поглядывая в ту сторону, где разбивал свою торговую палатку Чугунов. Радовались празднику детишки, боролись, метали арканы.
Пришла пора ждать возвращения гонщиков оленьих упряжек. Да, всё ближе перемещается мглистое облако, возникшее от взметённого снега и горячего дыхания оленей. Вот уже видны и первые упряжки.
Женщины и те мужчины, которые не приняли участия в гонках, шумно угадывали победителей. У финиша были выставлены инэпирит – призы. Самым богатым из них был огромный котёл, заполненный плитками кирпичного чая, пачками листового табака, спичками. Второй приз тоже вызывал всеобщее восхищение. Это был большой медный чайник с набором фарфоровых чашек и блюдец к ним. Третий многим казался едва ли не первым по своему значению: кому не хотелось бы иметь карабин с десятком пачек патронов к нему?
«Ги! Ги! Ги!» – уже не кричали, а хрипели наездники. Свистели тинэ, с храпом дышали олени.
Вот и вырвался к финишу счастливый обладатель первого приза, за ним второй, третий. Тяжко ходят бока загнанных оленей, дико смотрят их помутившиеся глаза, влажные языки высунуты. К оленям подбегают юноши, быстро отпрягают от нарт. Освобождённые, олени всем телом вздрагивают, стряхивают с себя иней, отбегают в сторону, высоко и плавно поднимая тонкие ноги. Радостные люди хлопают обладателей призов по плечам, весело шутят, завистливо цокают языками.
Пойгин наблюдал за праздником с задумчивой улыбкой. Рядом с ним стоял, уныло ссутулясь, Выльпа.
– За всю свою жизнь я не смог порадоваться ни одному инэпирину, – угрюмо сказал он. – Оленей своих не имел, а бороться и бегать – силу надо иметь. Но где взять силу, если мясо видишь только во сне?
Пойгин повернулся к Выльпе, протянул ему трубку, мечтательно сказал:
– Скорей бы дождаться весны. Вернусь снова на берег, поставлю ярангу у птичьего стойбища. Люблю слушать, как кричат птицы, люблю смотреть, как они гнездятся на скалах. Не могу без моря. Я охотник. Моржовая матерь является мне во сне. – Помолчав, добавил убеждённо: – Тебе надо покидать тундру. Ты должен стать охотником. Будем вместе охотиться. Тогда будет у тебя мясо…
Всё гуще становилась синева неба, снова набирал силу мороз, сменив короткую оттепель, всё ярче светились костры. То там, то здесь схватывались борцы. Оголённые по пояс, они хлопали в ладоши, резко наклоняясь и воинственно выкрикивая: «Гы-а! Гы-а!» Топтались борцы на снегу, стараясь уловить тот миг, когда можно будет ухватить соперника за ногу или сомкнуть руки на его шее. И кто был попроворнее, резко поднимал ногу соперника, и тот, теряя равновесие, валился на спину. Крики одобрения, незлобивые насмешки, советы борцам оглашали долину.
Молчаливый великан Золотой камень смотрел бесстрастно со своей высоты на то, что происходило в долине, а из-за его спины выглядывала такая же бесстрастна я луна. Пойгин кидал на луну короткие взгляды и думал, что надо было посоветовать Рыжебородому дождаться возвращения в земной мир солнца и провести этот праздник не под луной, а под настоящим светилом.
