– Да уж нам щекотать самих себя под мышками для бодрого смеха вроде бы незачем, – сказал Чугунов, явно польщённый тем, что Медведев обратился именно к нему. – Однако Фомка этот… ну и прозвище дал… Фомка так себя щекочет – аж щепки летят.
– Именно сам себя щекочет. Вот почему Фомка деревянный с его казённым оптимизмом не заряжает людей энергией, а наоборот… расхолаживает. Он даже способен породить разочарование, неверие… Выходит, этот Фомка далеко не безобидный ещё и потому, что он способен компрометировать наше святое дело… И вспомните, вспомните, ещё Ильич предупреждал, насколько формализм противопоказан нашему делу. Почитайте как следует! – Медведев как-то сразу обмяк, расслабился, будто после тяжкой работы. – Всё! Чёрт знает, прорвало почему-то… Хотелось, видно, на ком-то зло сорвать, вот и набросился на несчастного Фомку. Вы уж меня извините…
– Помилуйте, Артём Петрович, за что же вас извинять! – воскликнул Величко великодушно, как бы желая показать: он вполне одобряет завидную трёпку, устроенную Фомке деревянному. И было в этом проявлении великодушия чуть-чуть чего-то лишку, что почувствовал и сам Игорь Семёнович и потому в глубине души подумал неприязненно: «И что я под него подлаживаюсь? Ну, есть в его рассуждениях кое-какие мысли, всё это не просто краснобайство, однако зачем уж так перед ним заискивать?»
– Конечно, не надо себе представлять, что Фомка деревянный народился только-только что, – продолжал Медведев уже спокойно, – э, не-е-ет, это далеко не младенец. У него обомшелая борода. Его, наверное, знали ещё во времена Римской империи. Но истина в том, что мы, и только мы, способны пустить его на дрова, больше некому.
Чугунов в знак подтверждения важности вывода, сделанного Медведевым, поднял обе руки и резко опустил с придыханием, будто раскалывая чурбан.
– Расколошматим! Даже такого, что весь в сучках. Аж смола брызнет!
Величко рассмеялся и опять в душе разозлился, что никак не может найти нужную меру в общении с этими двумя полярными медведями. И как бы стараясь всё-таки достигнуть желаемого, строго прокашлялся и сказал:
– Завтра я уезжаю. Надо, Артём Петрович, собрать учителей. Я хочу потолковать уже по сугубо нашим профессиональным делам. – Посмотрел на часы. – Хорошо бы в шестнадцать ноль-ноль.
– Я соберу, Игорь Семёнович, – не столько с почтением, сколько с подчёркнутой корректностью ответил Медведев.
– Ну а что касается актика, то я его почитаю ещё раз, иначе не подпишу, – упрямо повторил Чугунов.
– Ну, ну, пожалуйста, – с лёгким отчуждением и с чувством подчёркнутого достоинства согласился Величко. – Вот он, читайте…
Стойбище Майна-Воопки состояло всего из пяти яранг таких же небогатых чавчыват, как и он сам. Каждой семье принадлежало не больше шестидесяти голов оленей. Это было очень дружное стойбище, которое старалось никому не давать себя в обиду.
Подъезжал Майна-Воопка с сынишкой к собственному очагу на третьи сутки; спутники его, с которыми он выехал из культбазы, свернули на свои кочевые тракты сутками раньше.
– Ну, не совсем ещё замёрз? – спросил Майна-Воопка, чувствуя, что сынишка у него за спиной начинает клевать носом.
Омрыкай стряхнул с себя оцепенение сна и стужи, вгляделся в мерцающий зелёными искрами подлунный мир тундры и хотел было сказать, что путь их, наверное, не имеет конца, как вдруг возбуждённо воскликнул:
– Я чувствую дым! Я чувствую запах стойбища.
– То-то же! – усмешливо ответил отец. – Я думал, что ты разучился понимать запахи. Вы там, говорят, все перепутали… глазами слышите, ушами видите, а что с носом вашим происходит – не знаю…
– Неправда это, отец! – веселю выкрикнул Омрыкай и, соскочив с нарты, побежал рядом.
Чуя близкое стойбище, прибавили бегу и собаки. Однако Майна-Воопка вдруг остановил упряжку, принялся неторопливо раскуривать трубку. Омрыкай в душе подосадовал: зачем отец медлит, когда так не терпится поскорее увидеть маму? Но вот мальчишка насторожился, потом нетерпеливо развязал ремешки малахая, обнажил ухо и закричал:
– Стадо! Я слышу стадо! Вон в той стороне пасутся олени!
– То-то же! – опять воскликнул Майна-Воопка, радуясь, что сын выдержал ещё одно испытание. – Значит, уши у тебя как уши…
Отец улыбался, сладко затягиваясь из трубки, а Омрыкай всё слушал и слушал, как шумит оленье стадо. Оно было далеко, скрытое густой мглой подлунной изморози; мгла образовывалась от дыхания оленей и пыли взбитого снега. Оттуда доносилось оленье хорканье, сухой перестук рогов, перезвон колокольчиков, подвешенных к шеям вожаков. Мальчику казалось, что он различает звон колокольчика, который сам когда-то подвешивал к шее огромного быка-чимнэ. О, это диво просто – слушать в морозной ночи далёкий-далёкий колокольчик. Омрыкаю чудится, что это звенят копытца его любимого кэюкая Чернохвостика, о котором он очень тосковал там, в школе.
