После смерти матушки Ван Чуньшэнь сбыл наследное серебро, затем продал старый домишко и на той же улице приобрел усадьбу с деревянным домом, крытым соломой вместо черепицы. Затем он уволился с мукомольной фабрики и вместе с У Фэнь и Цзинь Лань решил открыть постоялый двор. Кто бы мог подумать, что заведение еще не открылось, а женщины уже сцепятся из-за его названия. У Фэнь считала, что постоялый двор следует назвать «Чунь фэнь» – «Весенний аромат», составив название из самых благозвучных иероглифов в именах ее и мужа. Цзинь Лань же говорила, что «Чунь лань» – «Весенняя орхидея» подходит куда лучше. Ван Чуньшэнь же вообще не хотел скрещивать свое имя с именами жен и предложил использовать только их имена – и на том покончить. Но если соединить фамилии, то получится «У цзинь» – «Золото из У», при этом «У» изначально созвучно слову «нет», при соединении с «Цзинь» – «золотом» – будет звучать как «Нет золота», а на такое Ван, разумеется, был не согласен. Если же соединить имена, то получится «Фэнь лань», что звучит как «Финляндия», и человек несведущий решит, что тут какое-то заморское заведение. В итоге он остановился на «Цзинь фэнь» – «Золотом аромате», но тут взъелась У Фэнь, сказав, что она старшая жена и как же ее имя может идти вторым? Ван Чуньшэнь подумал еще и предложил было «Фэнь цзинь» – «Ароматное золото», но оно тоже оказалось неблагозвучно, так как походило на «Поделить золото». Битве жен за название постоялого двора не было видно конца и края, пока однажды Ван Чуньшэн, праздно бродивший у причала на Сунгари, не встретил там старого товарища, выгружавшего товары, и тот его не спросил: «Слышал, ваша семья открывает постоялый двор; на сколько канов?» Ван Чуньшэнь ответил: «Три кана: два больших, один маленький, можно будет разместить двадцать человек». Сказав это, он подумал: почему бы не назвать постоялый двор «Три кана»? С женскими именами перекрещиваться не будет, название ясное и доходчивое.
Распрощавшись с товарищем, Ван направился прямиком на улицу Чжэнъяндао в Фуцзядяне заказывать вывеску из ясеня с бронзовой окантовкой и надписью «Постоялый двор „Три кана“», выведенной крупными иероглифами с позолоченными краями. Однако когда вывеску стали крепить над входом, У Фэнь вновь разбушевалась: мол, почему у черных иероглифов золотые края? Только тогда до Ван Чуньшэня дошло, для нее табуирован сам иероглиф «цзинь» – «золото». Не зная, куда деваться, он принялся увещевать жену: «Будь ты по фамилии Бай – Белая, я бы в две линии обвел эти иероглифы белой краской. Носи ты фамилию Лань – Синяя, трижды обвел бы синей. А вот если бы ты была Хун, что звучит как Красная, а я не обвел бы надпись шестью красными линиями, то позволил бы тебе отрубить свою руку». У Фэнь стало смешно, и она отстала от мужа.
После открытия постоялого двора дела пошли весьма недурно. Среди трех канов два больших, отведенных для мужчин, всегда были полны. А вот маленький кан, предназначенный для женщин, в восьми-девяти случаях из десяти пустовал. Это и неудивительно – кто ж из мужчин, отправляющихся на чужбину по делам, захочет брать с собой домашних?
Ван Чуньшэнь с женами распределили обязанности: мужчина таскал воду и колол дрова, закупал съестное и помогал жильцам приобретать билеты на поезд или пароход. У Фэнь взяла на себя работу полегче – подогрев канов, уборку, стирку белья, ведение счетов и так далее. Цзинь Лань же поручили таскать тяжести и готовить. Но Цзинь Лань нравилась работа у очага, всякий раз при варке мяса она сперва сама съедала парочку в меру жирных кусочков. Оттого рябое лицо Цзинь Лань после открытия постоялого двора стало лосниться.
Рожденные Цзинь Лань дети по возрасту отличались на три года – мальчика звали Цзибао, а девочку – Цзиин. Наевшись и напившись, летом они играли во дворе, а зимой лазали по обжигающе горячим лежанкам, не досаждая взрослым. Из детей Ван Чуньшэнь любил, конечно же, Цзибао. Вечером, засыпая, он привык обнимать сына.
То обстоятельство, что жен он обнимает редко, не укрылось от внимания постояльцев. Однажды в конюшне Ван Чуньшэнь застал У Фэнь кувыркающейся с торговцем лошадьми. Он не разгневался, а напротив даже – наказал им не пугать лошадей, а то те могут и лягнуть. После этого случая опозоренная У Фэнь бросилась перед мужем на колени и клялась, что ради прощения безропотно готова принять порку хлыстом. Ван Чуньшэнь с презрением ответил: «Нет у меня времени хлестать тебя, уж лучше я трубку выкурю!» Эти слова стали для У Фэнь куда более жестоким наказанием, чем порка.