Прошли первые показательные процессы, и страна под их шум на время забыла о голоде, о варварской коллективизации, окончательно разорившей деревню. Теперь она знала, кто виновен во всех бедах, и слепой гнев народа волной обрушился на них – «предателей и вредителей». На Западе тут же поднялся вой, бешеный пес Троцкий заходился в злобном лае. Ему подвывал из Парижа и шакал Раскольников. Мерзавец! Обвиняя его, Сталина, во всех смертных грехах, он забыл, как сам в Нижнем сотнями расстреливал и топил в баржах беляков с эсерами. Здесь, в Москве, им подпевали Бухарин с Радеком; как подколодные змеи, они шипели из углов и мутили партию. Эти любимцы Старика стали ему поперек горла, но, когда потребовалось заткнуть им рот, Ягода вдруг распустил нюни. Его помощнички, кучка интеллигентствующих дзержинцев, откровенно саботировала указания.
И ему снова пришлось брать все на себя, чтобы не дать уничтожить страну и партию. Замену Ягоде найти оказалось не так-то просто. Земляк Нестор Лакоба хитро ушел от предложения, сославшись на плохой слух. Слух у него действительно был плохой, и он посетовал, что может не расслышать «змеиное шипение затаившихся контрреволюционеров и обезвредить их ядовитое жало». Как в воду глядел! Двадцать седьмого декабря 1936 года в Тбилиси, на ужине в доме у своего выдвиженца Лаврентия Берии, он съел «что-то не то» и в ту же ночь скончался.
Тогда он обратился к Чкалову, но «первый сокол» страны вознесся так высоко на крыльях всемирной славы, что посмел сказать в глаза: «Я летчик, а не стервятник». И тоже накаркал на свою голову. В воздухе могут жить птицы, а не люди. Признанного аса подвела техника, и страна с почестями похоронила своего кумира.
Наконец его взгляд разглядел среди серой партийной массы невзрачного, метр с кепкой, но исполнительного заведующего отделом руководящих партийных кадров ЦК ВКП(б) Николая Ежова. Приглянулся он во время партийной чистки тридцать четвертого года, после того как, не дрогнув, пачками выметал вольнодумствующих товарищей с дореволюционным стажем. Этот золотник оказался мал, да дорог; осмотревшись на новой должности, Ежов вскоре арестовал своего предшественника и заставил того признаться во всех мыслимых и немыслимых преступлениях. К концу тридцать седьмого он почистил НКВД от «слюнтяев и саботажников», а затем принялся за армию и комиссариаты. Арестовывали даже самых преданных, даже таких, как Бокий, чей партийный стаж исчислялся с 1897 года.
