– Обижаешь, Василь Степаныч, где лизнуть, а где гавкнуть, я и без подсказки знаю, – огрызнулся Козлов.
– Ладно, не заводись. Давай лучше думать, на чем самурая ломать будем.
– На показаниях Воронцова, а если упрется, то…
Договорить Козлов не успел. В коридоре загрохотали шаги, и вскоре конвой ввел в кабинет избитого Каймадо с закованными в деревянные колодки руками.
Медведев с нескрываемым любопытством разглядывал врага. Самурай… И точно, самурай, вон как глаза полыхают. До войны Медведеву приходилось читать о самураях. Следуя древнему кодексу чести, такие умрут ради своей страны. Поди расколи его с первого раза…
Не ожидая приглашения, Каймадо прошел вперед и сел на табурет. Медведев кивнул Козлову, санкционируя начало допроса. Тот положил перед собой чистый бланк протокола, обмакнул перо в чернильницу и задал первый вопрос:
– Ваша настоящая фамилия?
Каймадо молчал.
– Назовите свою настоящую фамилию! – повысил голос Козлов, но его усилия ни к чему не привели.
Медведев решил вмешаться:
– Кончай в молчанку играть! Может, русский язык забыл?
– А мы напомним! – Козлов вытащил из папки протокол допроса Воронцова и потряс им перед носом арестованного.
На Каймадо это не произвело никакого впечатления.
– Ты читать умеешь? – начал терять терпение Медведев.
– Ближе, – впервые подал голос Каймадо.
– Ближе? – не понял Козлов.
– Да, ближе. Я плохо вижу.
Козлов с бумагами в руках подался вперед и в ту же минуту получил сокрушительный удар в челюсть. Это была промашка охраны, которая не догадалась связать ноги арестованному. Следующий удар предназначался для Медведева, но тот успел увернуться.
Когда Каймадо как следует «охолонили» и как положено зафиксировали, допрос продолжился, но он больше напоминал игру в молчанку, во всяком случае, со стороны арестованного.
Через час Медведев распорядился:
– Приведите Воронцова!
– Все, голубчик, твоя песенка спета, – злобно прошипел Козлов, держась за разбитую челюсть, но Каймадо его уже не слышал.
Он продолжал сидеть на табурете, связанный по рукам и ногам, однако мыслями унесся далеко-далеко, в тенистые сады у подножия Фудзи, где журчат прозрачные ручьи и зеленую траву усыпают нежные лепестки сакуры. «Сакура, сакура, я ё ина сарава, и ва тацу кагири, и ва тацу кагири, кацу мика кумака… Сакура, сакура, я ё ина сарава», – вертелась в голове незатейливая песенка. Кто ее пел? Бабушка? Мать? Он не слышал, как открылась дверь кабинета, и не видел, как конвойные ввели Воронцова, а вернее, его тень, в которой трудно было признать человека. «Сакура, сакура, я ё ина сарава, я ё ина сарава…»
Как сквозь вату до Каймадо донесся голос Медведева:
– Подними голову! Я кому сказал, подними!
«Сакура, сакура, я ё ина сарава, я ё ина сарава…» Он готов был пропеть это вслух.
Козлов схватил его за волосы, развернул к Воронцову и закричал над ухом:
– Сюда смотреть, сволочь!
«Сакура, сакура, я ё ина сарава, я ё ина сарава…»
– Оставь его, Коля, – неожиданно спокойно произнес Медведев. – Дурак, не понимает, что вся его резидентура у нас в подвале сидит. Хилая у японцев оказалась проверочка. Не с того конца взялись. А у нас этот фрукт, – он презрительно кивнул в сторону Воронцова, – как орех, до самой жопы раскололся. Прочти ему, Коль, авось дойдет.
Козлов, не выговаривая половины букв, принялся читать. У Каймадо сжалось сердце. Как глупо все получилось… На руках у особистов неопровержимые доказательства, единственный выход – смерть…
Медведев, исподволь наблюдавший за ним, словно прочитал его мысли:
– О смерти думаешь? Не выйдет, самурай ты долбаный! Смерть у нас еще заслужить надо.
Каймадо поднял голову и твердо сказал:
– Самурай сам выбирает свою смерть!
– Ты, сволочь, у нас еще вымаливать ее будешь! Мы тебя сначала в такое дерьмо макнем, что и в загробной жизни не отмоешься! – пригрозил Козлов.
– Вы… Вы… – с ненавистью произнес Каймадо, собрался с силами и попытался плюнуть кровавой слюной в сторону следователя.
Последнее, что он запомнил, – огромная волосатая лапища Козлова, вцепившаяся ему в горло.
– Отставить, капитан! – осадил Медведев младшего по званию. – Уберите гада! – Это уже адресовалось конвою. – Только смотрите, чтоб эта сволочь не сдохла!
В камере два дюжих конвоира окатили Каймадо ведром холодной воды. Прошла минута, другая, и сознание стало постепенно возвращаться.
– Ёхраный бабай, живуч как кошка! – поразился один из конвоиров.
– Да-а! Быстро оклемался… – присвистнул второй.
– Замолчите оба! – цыкнул на них доктор и принялся обрабатывать раны.
Потом они ушли. Каймадо лежал без движения. Сильнее боли его терзала мысль о том позоре, который покроет род Каймадо. Закованный в кандалы, он был бессилен что-либо предпринять.
«Я не вынесу… Я не смогу…»
«Не сдавайся, держись!» – говорил ему внутренний голос.
«Что я могу? Я не могу даже сделать сэппуку, как подобает настоящему самураю, и с достоинством уйти к предкам!»
«Сэппуку не выход. Взрезать живот всегда успеешь. Не спеши! Думай! Думай!»
«О чем?!»
«Как повести с ними игру…»
«Игру? О чем ты говоришь?!»
«Да, игру, и это твой единственный шанс! Надо втянуть Медведева в игру, и тогда…»
