Но прежние поражения научили его терпению и изобретательности. В ответ на очередную неудачу он вновь заявил о своих честолюбивых устремлениях. Если ему не удалось достичь желаемых вершин в политике, он мог по крайней мере вернуться к своему первому призванию — сочинительству. Три романа Дизраэли, вышедшие в середине сороковых годов, существенно отличались от его ранних произведений. Автор уже не предавался фантазиям о власти, как это было в «Контарини Флеминге» и «Алрое»; теперь он разрабатывал стратегию ее достижения, намеренно используя свои сочинения, чтобы заявить о собственных притязаниях на политическое лидерство. Прикрываясь литературным вымыслом, он резко критиковал Пиля, глумился над лишенными воображения тупицами из руководства партии тори и со знанием дела высмеивал тот спектакль, который являла собой политическая жизнь Англии. Одновременно Дизраэли в романтическом свете изображал консерватизм, каким тот мог бы стать, — естественным возрождением лучших английских традиций. В тридцатые годы он, используя свободу, предоставляемую писателю, воссоздавал еврейскую историю сообразно своим представлениям о том, какой она должна быть, хотя эти представления не соответствовали действительности и не были приняты читателями; в романах сороковых годов он вознамерился сделать то же с английской историей.
Темы политических романов Дизраэли отражали определенный сдвиг в его убеждениях. Не получив доступа в руководство партии тори, он стремился определить для себя какую-то роль в новом парламенте. Такую возможность ему предоставила весьма малочисленная группа новых депутатов, которые пытались сделать себе имя под флагом «Молодой Англии»[57]. Джон Маннерс и Джордж Смайт[58], главные фигуры этой группы, пришли в парламент уже связанные многолетней дружбой за годы учебы в Итоне и Кембридже. Выходцев из знатных родов, их волновал вопрос, который занимал Дизраэли с самого начала его карьеры в партии тори: как в демократический век английская аристократия может оправдать свои привилегии?
Это был самый насущный вопрос в Англии сороковых годов девятнадцатого века, когда игнорировать социальные последствия урбанизации и индустриализации стало невозможно. Билль о реформе 1832 года, который в известной степени удовлетворил претензии среднего класса, не дал ничего бедным фермерам и рабочим, чьи условия жизни становились все ужаснее. В конце тридцатых годов родилось чартистское движение, участники которого требовали глубоких конституциональных изменений, с тем чтобы сделать парламент более чутким к нуждам народа. Шесть пунктов «Народной хартии[59]», от которой это движение получило свое наименование, включали всеобщее избирательное право для мужчин, равенство избирательных округов и вознаграждение депутатам парламента[60]. В наши дни все это выглядит само собой разумеющимся, но в то время правящий класс усматривал в чартизме грозный признак господства толпы. В 1839 году, когда чартисты подали в парламент петицию, под которой подписались более миллиона человек, виги и тори объединились в твердом решении отвергнуть все требования. В 1842 году парламент отказался удовлетворить требования второй петиции, на этот раз с более чем тремя миллионами подписей, после чего по всей стране прокатилась волна забастовок. Последовали жесткие меры правительства и арест руководителей чартизма, в результате чего было сломлено самое значительное демократическое движение в истории Англии.
В то же время писатели всех идеологических расцветок обрушили свою критику на викторианское общество, создав таким образом новый жанр литературы, посвященный «положению дел в Англии». В 1843 году сторонник авторитаризма и консерватор Томас Карлейль опубликовал труд «Теперь и прежде» — обличение бездушного капитализма: «Работающая часть этого богатого Английского Народа опустилась или быстро опускается до состояния, которому, если принять во внимание все его стороны, буквально никогда еще не было подобного»[61]. Он сравнивает викторианскую Англию с Мидасом, который «жаждал золота и оскорбил Олимпийских богов. Он получил золото, так что все, к чему он ни прикасался, делалось золотом, — но ему, с его длинными ушами, было немногим от того лучше». Критику Карлейля (но не его выводы) подхватил Фридрих Энгельс: как управляющий фабрикой в Манчестере он мог сам наблюдать эксцессы промышленной революции. Его труд «Положение рабочего класса в Англии», изданный в 1845 году, описывал жизнь английского пролетариата как «наиболее острое и обнаженное проявление современных социальных бедствий». Только революция, заключил он, может положить конец «социальной войне, войне всех против всех[62]», жертв которой он видел на многолюдных лондонских улицах.
