Может быть, это и не такая интересная или необыкновенная история — чего не случается за сотнями и тысячами запертых дверей в большом городе, — но для меня это семейное происшествие имело огромное значение: в тот вечер во мне словно бы все окончательно оформилось и стало на место. Я знала, что я чужая в родительском доме, чужая и никому там не нужная, ведь даже мама не поняла меня и упрекала за эту «дикую выходку», и потом, когда я ушла из дому, она все равно осталась с отцом и простила ему все, а обиду почему-то затаила на меня. А в тот вечер она мне с горечью объясняла, допивая третью чашку чая с вареньем, что человек должен платить за каждую минуту радости. Может быть, это и так, но я, к сожалению, не заметила подлинной радости в маминой жизни и не знаю, за что она платила, разве за что-либо такое, что совершалось когда-то прежде, до меня, не на моей памяти.
Я рассказывала все это Богдану, сидя у него на кухне, а он стоял, опершись плечами о дверной косяк, курил и слушал, губы у него сжимали сигарету, но все равно видно было, какие они нежные и добрые, и у меня вдруг все в голове пошло кругом, все сместилось, рассыпалось, почернело — была война, и мой папа такими же нежными губами целовал маму, а вот теперь сказал ей такое…
— Дай мне несколько минут на размышление, чтобы я мог по-человечески высказаться, — проговорил Богдан, и я сразу поняла, что он может задумать.
Конечно, он составил свою, особенную фразу, которую счел соответствующей моменту и которая звучала, по правде говоря, не слишком «по-людски», но я и без этой фразы знала, и согласилась наперед со всем, что он скажет, и думала, что, быть может, и мама так же вот согласилась когда-то наперед со всем, что скажет мой отец, — но нет, у меня, наверное, было и будет все совсем иначе… Я верила Дану, я знала: все должно быть хорошо, и я уже тогда хотела, чтобы мой сын походил только на него, на моего Дана.
— Слушай, я уже сформулировал свое серьезное предложение. Один молодой человек без профессии, но с грандиозными запросами на будущее, не будучи в состоянии обеспечить ни свое, ни твое существование, поскольку его стипендия составляет всего четыре с половиной десятки, предлагает тебе руку, сердце и крышу над головой в доме своего отца. Единственное, что он знает наверняка, этот самоуверенный студент, что отец не лишит его благословения на брак с тобою…
Я с к а з а л а:
Новый дом, вон там, в конце Городецкой, — это и есть тот, где живет мой герой. Видите, он завел машину в гараж, дадим ему немного времени, чтобы умыться, минутку передохнуть, может быть, даже пусть включит телевизор и выяснит, интересуют ли его сегодняшние вечерние передачи. Дадим ему на это немного времени. И укутайте горло шарфом, здесь ветер, а ведь нам придется минут пятнадцать — двадцать постоять. Знаете, на первых порах знакомства с моим героем мне было труднее всего добраться до обстоятельств его жизни, он отводил мое любопытство однозначными и равнодушными фразами, и не только потому, что вообще неразговорчив, но еще и потому, что не считает ни одну подробность из своей жизни достойной чьего бы то ни было внимания. Внешне он никогда не выказывал желания уйти от моего упорного, почти неприличного любопытства, но в то же время и не думал удовлетворять его, он легонько и очень тактично намекал, что, в конце концов, никто не имеет права копаться у человека в душе, добираться до причин человеческих поступков и выяснять, что заставило человека сказать «нет», когда кто-нибудь другой в подобной же ситуации мог сказать «да», — но все это не пугало меня, я не раскаивалась в своем неотступном, настойчивом присутствии при нем, решив не только знать о нем как можно больше, но и понять.
А к т е р:
И вам удалось сделать это — скажите правду?
И я п р и з н а л а с ь:
Не совсем. Не до конца. Как раз потому я искала актера на роль моего героя, — если уж вы взялись за это дело, то должны знать: я хочу, чтобы вы помогли мне понять его до конца.
А к т е р:
Собственно, этого мне и хотелось — получить роль героя, которого не сразу поймешь, а то подчас приходится довольствоваться не то чтобы схемой, а какой-то однозначной маской, постоянной маской, где достаточно подмалевать одну-две черты, чтобы иметь право заявить, что это новый герой и совершенно новая роль. Коли на то пошло, я скорее согласился бы играть просто одну и ту же роль всю жизнь, но роль такого человека… ну, словом, такого героя, который отчасти был бы загадкой, чтобы ее от спектакля к спектаклю разгадывать, расшифровывать, словно заново находить и обдумывать. Чтобы я мог быть им и в то же время не им, дабы тот, кто следит за моей игрою, видел: мой герой таков, потому что я понял его таким, но за этим моим пониманием роли есть еще новые просторы, есть бесконечность, есть возможность постижения новых истин и новых идей — в зависимости от того, в какую герой попадет ситуацию…
И я с о г л а с и л а с ь:
