Она вдруг осознала, насколько он был неопределенным, несмотря на то, что настаивал на конкретности в других, как он никогда не занимал определенную позицию или придерживался конкретных убеждений по любому важному вопросу. Как послушная жена, она всегда подчинялась его желаниям, всегда выполняла все, что он предлагал, но сейчас, черт возьми, она не могла понять, почему.
Он игнорировал её, не отвечая, делая вид, что она не предупреждала. Он медленно ходил по комнате, глядя на стены без окон, словно в поисках чего-то, чего там не было. Он выглядел испуганным, и она поняла это чувство и разделила его.
— Что это? — спросил он наконец. — Почему это здесь? Для чего?
— Я не знаю, — сказала она ему, и впервые она почувствовала, что из них двоих она сильнее, что она лучше подготовлена к тому, что будет дальше. Она оглядела пустые стены, голый пол. Это была тяжелая ответственность, найти цель для всего этого пустого пространства, пугающая перспектива, которая наполняла её ужасом. Это навсегда изменит их жизнь, и решения, которые они примут сейчас, будут иметь последствия далеко в будущем, эффект пульсации, который повлияет на все, что будет дальше. Как круги от брошенного в воду камня.
Он потянулся к её руке, бездумно, небрежно, позволяя своей собственной руке следовать за ним, чтобы она могла схватить его, но она отказалась, оставаясь на месте. Он остановился, удивленно оглянулся на нее, и она увидела растерянность на его лице.
— Что мы собираемся делать? — спросил он. — Что мы собираемся сюда положить?
Она покачала головой.
— Синди? — Его голос дрожал.
— Я не знаю, — сухо ответила она. — Это зависит от тебя.
К середине утра мы загнали новых бычков, купленных у старика Джейкобса, и папа приступил к ремонту северной изгороди. Я собирался помочь, но он велел мне сгонять к Блюму Пикенсу и забрать деньги, которые Блюм задолжал нам за кордвуд. Мне совсем не хотелось этого делать. Было во владельце "куриного ранчо" что-то такое, что мне не нравилось. Во-первых, он был злобным старым мерзавцем, а во-вторых, у него была дурная привычка уставиться на тебя и практически не моргать. Это пугало меня до чертиков, да и не только меня — почти всех детей в Долине. Папа разрешил мне поехать к Блюму на Старом Блэке, если я конечно захочу, но учитывая то, что мне придется как-то выудить деньги у Блюма, я решил не торопиться и пройтись пешком.
Однако путь туда лежал не близкий, и уже на полдороги я пожалел, что не поехал верхом на Старом Блэке. Каждое утро, как только Блюм просыпался, он становился все злее и злее с каждой секундой, и если я приду слишком поздно, он вообще может не отдать мне деньги. Кроме того, я хотел пить и проголодался, а солнце уже стояло высоко, прямо над головой, и нещадно палило. Если я не вернусь до того, как папа приготовит себе что-нибудь поесть, у меня не будет еды до ужина, потому что, как папа всегда говорил, если ты пропустил обед, значит ты его пропустил безвозвратно.
Поэтому я решил поторопиться.
Я думаю, скорее всего Блюм знал, что я приду, потому что, когда я к нему добрался, он стоял и ждал меня сбоку от дома в тени тополя.
— Здоро́во, — сказал он. — За деньгами пришёл?
Я кивнул, и мы поднялись по старым разбитым ступенькам на крыльцо.
Дом Блюма вонял так же, как и его курятники. Все, что окружало его, всегда пахло куриным дерьмом. Это была ещё одна из причин, по которой я никогда не хотел сюда приходить. Обычно Блюм передавал мне деньги на крыльце, заставляя стоять и ждать, пока он доставал их из своей потайной банки или где он там их хранит в своем доме, но на этот раз он пригласил меня войти. Я никогда раньше не переступал порог его дома и не хотел этого делать сейчас, но я не мог сказать "нет", мне было нужно, чтобы он отдал деньги, которые задолжал, а если я его разозлю, то он, быстрее всего, этого не сделает. И папа надерет мне задницу, если я вернусь с пустыми руками. Поэтому я сказал "конечно" и вошёл внутрь.
