В конюшне пахнет не сеном.
Именно здесь было найдено тело Миллера.
За углом неясно вырисовывается покрытая паутиной хлопкоочистительная машина. Хлопок здесь никогда не рос — это животноводческая ферма, а не сельскохозяйственная, — но машина нелепо стоит передо мной, её древняя громада каким-то образом угрожает.
Я торопливо прохожу мимо. Здесь должен быть конец здания, но его нет. Комнаты, похожие на меха аккордеона, тянутся передо мной бесконечным лабиринтом; помещёния широкие, узкие, большие, маленькие, квадратные, прямоугольные, треугольные, совершенно нелогичные, освещённые только трещинами в стенах и крыше. Я потерял направление движения.
Разум, стоящий за этим, ненормален.
Впереди раздается шум, стук. Возможно, деревом по дереву. Или кулаком по дереву. В нем есть что-то органическое. Скорее тяжелые удары, чем стук. Я знаю, что это за шум, но не могу его определить. Звук то нарастает, то убывает, но не прекращается, не прерывается.
Я вижу что-то вроде загона с засохшей кровью, пропитавшей грязный пол, и пятнами брызг на дощатом ограждении. Не здесь ли была найдена одна из жертв? Я не уверен.
Удары продолжаются. Неприятные. Сводящие с ума.
Следующее помещёние. Оно размером с сарай и пустое, если не считать скелета козы в центре. Рядом с ней находится что-то похожее на мумифицированного оцелота и недавно убитая ворона.
Я хочу уйти. Мне не стоило приходить сюда одному. Но возвращаться страшнее, чем идти вперёд, и я пересекаю похожую на сарай площадку и выхожу через узкую дверь в противоположной стене, надеясь, что она выведет меня наружу.
ещё одно помещёние, узкое, как коридор, с ямой, вырытой в земле посередине. Переступаю через нее. Прохожу через следующую дверь.
И следующую.
Что-то случилось, но я не знаю, что именно или кода точна это произошло. Што-та вдрг именилось. У меня балит глова. Я чувствую сибя страно.
Моя тэнь не свясана со мной.
Становится все темее. Громше.
Я немогу псать. Мне слдует поврнут назад, но я долшен идти впирет.
Звуг уже блиско.
Я ево слишу
громкй
удар утар удр уд
Селена перевела взгляд с красной линии градусника на бледное лицо сына. Тридцать восемь и три. Она положила градусник на комод и приложила одну руку ко лбу Бобби, другую — к своему собственному. Между ними ощущалась заметная разница. Она с состраданием посмотрела на сына:
— Как ты себя чувствуешь?
Бобби откинулся на кровать и натянул одеяло до подбородка:
— Холодно, — сказал он слабым и трясущимся голосом.
— А что-нибудь ещё? У тебя голова болит? А живот? Не тошнит?
— Живот немного болит.
— Ну тогда в школу сегодня не пойдёшь. Я хочу, чтобы ты остался дома. Позвоню и скажу, что ты заболел. — Селена взяла с комода градусник, положила его в маленький пластиковый чехол и защёлкнула. — Хочешь чего-нибудь поесть? Тост? Сок? Чай с мёдом?
Бобби покачал головой.
— Тогда отдыхай. Я буду на кухне. — Она подоткнула края одеяла и поцеловала Бобби в тёплую щеку. — Если что-нибудь будет нужно — позови.
Он откашлялся:
— Мам?
Селена обернулась:
— Что?
— Можно я телевизор посмотрю?
Она улыбнулась ему и покачала головой изображая неодобрение:
— Телевизор, днём. Куда катится этот мир?
