– Они умерли бы, если бы «Хикахи» их не подхватила,– заметила корабельный врач Макани.
– Может быть. Но подумайте,: вскоре после их появления и мы уловили шум гравитационных моторов, приближавшихся к нам. Потом кто-то начал бомбить пропасть! Это что, случайность? Или их привели к нам шпионы?
– Чтобы им на голову сбросили бомбы?– Врач-дельфин с силой выдохнула.– Есть более простое объяснение: один из наших исследовательских роботов был захвачен и его путь прослежен сюда.
На самом деле Тш'т знала, что не четверо детей сунеров привели галактов к Трещине. Дети не имеют к этому отношения. Виновата в этом она сама.
Когда «Стремительный» готовился к бегству из Фрактальной системы, руководствуясь еще одним блестящим и отчаянным замыслом Джиллиан, Тш'т импульсивно отправила тайное послание. Просьбу о помощи из источника, которому она доверяла. Она описала маршрут корабля и назначила свидание на Джиджо.
Потом Джиллиан меня поблагодарит, думала тогда Тш'т. Когда повелители ротены придут и позаботятся о нас.
И только теперь изображения, присланные с берега, показали ей, как на самом деле обстоят дела.
Два маленьких корабля, потерпевших крушение в болоте, и в большем по размерам свирепые неумолимые джофуры.
Тш'т поражалась тому, что ее план мог привести к таким результатам. Ведь она хотела только хорошего. Может, самих ротенов выследили? Или перехватили мое сообщение?
Ее грызли тревога и чувство вины.
В дискуссию вмешался еще один голос. Сладкозвучный. Он исходил от вращающихся спиральных линий, которые светились в одном конце зала для совещаний.
– Итак, блеф Олвина не играл никакой роли в вашем решении, доктор Баскин?
– Блефует ли он? Эти дети выросли на книгах Мелвилла и Бикертона. Может, он узнал очертания дельфинов в этих неуклюжих скафандрах. Или мы проговорились в наших беседах с ними.
– Непосредственно с ними разговаривала только машина Нисс,– заметила Тш'т, выпячивая челюсти в направлении вращающейся голограммы.
Та ответила необычным раскаянием.
– Просматривая записи, я признаю, что использовал такие термины, как километр и час, просто по корабельной привычке. Олвин и его друзья могли сопоставить это с прекрасным владением англиком, поскольку галакты не пользуются мерами волчат.
– Ты хочешь сказать, что компьютер тимбрими способен совершать ошибки?– ядовито спросила Тш'т.
Вращающаяся голограмма испустила негромкое гудение, похожее на философское ворчание задумавшегося хуна.
– Гибкие существа обладают возможностью приспосабливаться и постигать новое,– объяснил Нисс.– Мои создатели именно по этой причине подготовили меня для службы на корабле. Именно поэтому прежде всего тимбрими и подружились с вами, мошенниками и хитрецами.
По сравнению с обычными мудрыми, но механическими ответами это замечание прозвучало насмешкой.
– Ну, все равно,– сказала Джиллиан,– не блеф Олвина заставил меня передумать.
– Тогда что же?– спросила Макани.
Голограмма Нисса рассыпалась сверкающими пятнами и ответила за Джиллиан.
– Дело в этом титлале нуре, который говорит. Он оказался не склонным к сотрудничеству и обмену информацией, вопреки нашей настоятельной необходимости выяснить, почему он оказался здесь.
Мы с доктором Баскин пришли к одному выводу.
Именно поэтому нам и нужны дети. И прежде всего Олвин.
Чтобы убедить нура поговорить с нами.
Он винил себя. Мысленно унесся в далекие места и времена. Отвлекся и среагировал слишком медленно, когда Сара упала.
До этого момента Эмерсон добивался успеха в своей борьбе за овладение прошлым, понемногу за раз. Нелегкая задача при отсутствии части мозга – именно той части, которая поставляла слова для облегчения выражения мысли и потребностей.
Жестко закрепленные запреты сдерживали его усилия вспомнить, наказывали за каждую попытку с такой жестокостью, что он только стонал и покрывался потом. Но какое-то время помогала необычная панорама. Отражающиеся цвета и полужидкие ландшафты вскрывали ниши, в которых были заключены воспоминания.
Одно воспоминание возникло целиком. Старое воспоминание, из детства. У соседа была большая немецкая овчарка, которая любила охотиться на пчел.
Собака подстерегала добычу самым непостижимым способом, присев и дергаясь, как огромная нелепая кошка, и преследовала ничего не подозревающих насекомых среди лепестков цветов и высоких стеблей травы. А потом прыгала и прихлопывала лапами побежденную добычу.
Мальчишкой Эмерсон радостно и восхищенно наблюдал за этой охотой, а пчела тем временем разгневанно жужжала за оскаленными зубами, затем следовало краткое мгновение, когда она переставала протестовать и пускала в ход жало. Пес фыркал, морщился, чихал. Но боль смешивалась у него с явным наслаждением. Охота на пчел придавала смысл его выхолощенной городской жизни.
Эмерсон удивился тому, что эта метафора так на него подействовала. Пес ли он, преодолевающий боль в своей охоте за воспоминаниями?
Или он пчела?
