Как рассказывал ему Карл Ратас, русский товарищ Михаил Калинин всегда говорил, что первый союзник рабочего - крестьянин. Калинин сам был из деревни и хорошо знал крестьянскую жизнь. Он утверждал, что крестьянин зачастую еще горше страдает от гнета и бесправия, чем рабочий, мелкособственническая душа его мешает пробуждению классового сознания. Но вконец разоренный крестьянин, превращенный в бобыля, батрака, становится надежной опорой рабочего в борьбе против царизма, помещиков и капиталистов.
Ну вот, теперь былой арендатор хутора, кюласооский Матис, тоже оказался бобылем, без крова над головой, - и Матис-бобыль стал ближе, чем когда-либо раньше, сердцу Пеэтера.
- Мужики толковали здесь о завтрашнем сходе в волостном правлении. А что ты, отец, между нами говоря, думаешь об этом? - спросил Пеэтер поздно вечером, когда односельчане разошлись; мать при свете лампы полоскала суповую миску, а отец извлек из угла рогатки для сетей и начал прикреплять тетивы к новой сети, привезенной Пеэтером.
- Волостной писарь знает, что мыза не имеет права требовать новых барщинных дней для обмера земли, - сказал Матис, - и уверен, что никто не станет выполнять барский каприз. Поэтому он и не разослал приказа по крестьянским дворам и отказался скрепить его своей подписью и печатью. На сходе он устно объяснит мужикам, что и как, таков, мол, приказ барина, и уйдет в свою канцелярию.
- Значит, против народа он идти не хочет?
- Нет, Саар на стороне народа. Он ведь и сам сын рыбака из Паммана.
- Да, Саар неплохой человек, - подтвердила и мать, озабоченно взглянув в сторону мужа и сына.
Пеэтер заметил, что мать совсем постарела и поседела, ее некогда лучистые, нежные глаза глубоко запали. Не она ли вынесла на своих плечах самую тяжелую ношу жизни? Она словно износилась от горестей и работы, усохла и ссутулилась. Надолго ли хватит ее?
- Надо бы пораньше пойти в волостное правление, еще до того, как народ соберется, поговорить с Сааром, - сказал Пеэтер. - Может, что и удастся сделать, ведь сойдутся все мужики, а они теперь небось настроены против мызы.
- Я один пойду. Тебе в это дело лучше не ввязываться, - сказал Матис и поглядел на жену.
Но та уже не замечала ничего, она радовалась, что Пеэтер снова дома, радовалась согласной беседе отца и сына.
- Что ж, иди, - согласился Пеэтер, достал из кармана сероватый листок бумаги и протянул отцу.
Матис встал и подошел к лампе. Без очков он разобрал только крупные буквы вверху и внизу листка. Вверху темнела строка: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Внизу: «Таллинский комитет Российской социал-демократической рабочей партии». Но, чтобы прочесть весь мелкий шрифт (он хотел все прочитать своими глазами), Матису пришлось извлечь из кармана очки. «Братья бедняки, бобыли и батраки! До каких пор будем мы поить своей кровью и потом господ? Как долго еще будем мы откармливать их своим трудом?»
Незаметно для себя Матис стал читать вслух, потом спохватился, умолк, взглянул исподлобья сначала на жену, затем на сына.
- Читай, пожалуй, вслух, - сказал Пеэтер. - Только ты, мать, держи про себя, что я принес эту листовку.
Мать посмотрела на сына и, поняв все, схватилась за фартук и залилась слезами.
- Зачем же ты нюни распустила?! Не к тому Пеэтер сказал, что не доверяет тебе, а главное - не проговорись.
И он продолжал:
- «Господа всегда драли с нас шкуру и будут драть и впредь, если мы не стряхнем их со своей шеи.
Товарищи, объединимся все, как один! Обсудим сообща свои дела и потребуем улучшений. Кто посмелее - вперед, другие последуют за ними. Не выдавайте товарищей, если им угрожают враги.
Мы требуем: во-первых…»
Голос Матиса крепчал, после каждого пункта требований он многозначительно, долго смотрел на жену и сына, словно убеждая их в том, что иначе и быть не может, и призывая ни на шаг не отступать от великих требований.
В этот сентябрьский вечер тысяча девятьсот пятого года трое людей, сидевших вокруг мигающей лампы в жалкой деревенской хибарке на далеком побережье, были уже не просто отцом, матерью и сыном, у которых, как это иногда бывает, случаются и родственные разногласия, - их уже соединяли узы более крепкие: они стали товарищами и соратниками.
Свет луны, падая на пол, очерчивал на лоскутных тряпичных половиках узкие окончины ревалаской хибарки. Время от времени за стеной слышалось слабое дыхание ночного ветра. Когда оно замирало, Пеэтеру чудились чьи-то далекие и тихие шаги. Стенные часы старчески сипло пробили два удара, и с койки у противоположной стены послышался голос матери:
- Пеэтер, ты уже проснулся? Может, блохи донимают? Я хотя и постлала вечером чистое белье…
- Да нет, никакое зверье не тревожит меня, просто мысли разные бродят, - сказал Пеэтер, вздыхая и протягивая ноги так, что они уперлись в спинку кровати.
- Может, боишься, что они напали на твой след? - спросил из полутьмы и отец.
- Не думаю, чтобы так уж сразу и напали, но каждый старается держаться подальше от тюрьмы. На нашей фабрике уже восьмерых посадили за решетку.
