и ей вторит, боли девичьей вторит море.
И не можется мне, глупой, не помогать,
раз хранить беду и счастье работу дали.
Я ей капаю в напиток прозрачный яд,
что ей вены взрежет пламенем острей стали,
доберется лапой жадною до груди,
вырвет сердце ее ласковое. Прочь жалость!
Принц, ее не полюбивший, не пощадил,
нелюбви своей вонзив в нее злое жало,
значит, мне жалеть не нужно ее вдвойне,
только колет в клетке ребер чертовски сильно,
и не хочется мне цену ей говорить,
пусть она помочь сама же меня просила.
Варево готово от бед мое,
выпьешь – и уйдет боль, уже не тронет.
Она преподносит мне алый ком
вырванного сердца в своей ладони.
***
Как там было на деле, никто не знал.
Говорили, Принц стражу в ту ночь не звал,
что кинжал обнаружили на парче,
чьей-то залитой кровью, но только чьей?
Что пиратскую дочь может удивить?
Он шептал ей слова свои о любви,
пальцы прятались в кружево рукава.
А ее руки знали лишь, как канат
оставляет занозы и волдыри.
Задыхаясь от страсти, почти немым,
он ей падал в колени, дрожал, сражен.
Он был легким пером, а она – ножом.
Он был птицей, упрятанной в замка клеть.
А она – вором, что клеть решил посметь
вскрыть своей огрубевшей за жизнь рукой.
Ворвалась, как волна, отняла покой.
Только все это – сказка не о любви.
Говорил ей отец, должен клад хранить
самый верный и честный из мертвецов,
а любовь не для нас, дочь, в конце концов.
Он доверился ей, в тайный грот пришел.
Она не обманула, сказав, душой
вечно связан с ней станет, ответив «да»,
с ней уже не расстанется никогда.
С того дня прошло много хороших дней,
обратилась та дева в грозу морей,
стал легендой упрятанный ею клад,
но найти его – мало сокровищ карт:
мертвец клад охраняет, собак верней.
Только изредка кажется все же ей:
кудрей шелковых золота теплый цвет,
может, был все ж важней золотых монет?
***
Я иду за тобой, но так быстры твои шаги…
Я сбиваюсь, я падаю, ранюсь, цепляю ветки.
Они бьют по лицу, и пощечины очень метки,
словно мы с этим лесом отныне теперь враги,
и он прячет тебя, не дает мне тебя догнать.
Подол юбки твоей мелькает среди деревьев.
Позади нас осталась укрытая сном деревня,
и никто не увидел сбежавших нас из окна.
Я иду за тобой, я спешу, но успеть никак,
ты, как будто в насмешку, шаг прибавляешь споро.
Я от этого бега сдохну на месте скоро,
все же я не зверье лесное и не рысак.
Замерла на границе тонкой лесной реки.
Луна светит надкушенным боком, латает рану.
Я любуюсь в неясном свете изящным станом,
тем, как ноги твои и белые, и легки.
Лунный свет зеленеет кругом поверх воды.
Опускаешь в него обе стопы и тут же тонешь.
Я твой смех топлю в собственном горьком и страшном стоне,
я кидаюсь в волну, чтоб спасти тебя от беды!..
Но полметра воды здесь, по пояс река мелка,
утонуть невозможно, спрятаться – глупость шутки.
Смех вокруг колокольчиком твой разносится, мертвый, жуткий,
и касаются вдруг то ли волны, то ли рука.
На рассвете придет пастух, чтоб набрать воды,
пес его зарычит на заросли лилий белых,
и мое утонувшее вынесут позже тело,
разглядев на земле одни лишь мои следы.
***
Билась в тебе волна, милая, и жгла солью,
теперь, золотая рыбка, ты только лужа.
Но смотрит в глаза ей, и взгляд этот – мед и сахар,
и в танце, ее обнимая так нежно, кружит,
что, кто ни гляди, все видят, как он влюблен,
что, как ни сердись, знай: принц счастлив, любя другую.
А море все вьется у ног и зовет домой,
а море все шепчет нужное: «Помогу».
Русалочка держится, прячет от взглядов боль,
которая плещется в синих глазах, и шторма
никто не увидит: снаружи все тот же штиль.
Она за ним следом куда-то идет покорно,
покорно склоняет голову – на, целуй —
свой лоб подставляя, и так же покорно сносит
его нелюбовь. Но рождается в глубине
из штиля душевного в бурю немая злость,
крюками впивается в рыбию чешую,
что лезет наружу, и нет ей конца и края.
И в следующий раз, когда падает принц в волну,
она за ним следом, нет, уже не ныряет.
***
Позови меня, море! Но вопль русалки нем,
и не выйти уже никогда из постылых стен,
и не лечь, как в объятья сестринские, в волну.
И не броситься камнем, чтоб после пойти ко дну:
крепки в окнах решетки – вот принца любовный дар.
И проходят, проходят мимо нее года.
Испаряется с кожи родная морская соль,
остается под кожей саднящая злая боль,
остаются лишь одиночество и печаль.
Волны бьются вдали, и беснуются, и кричат,
но им стены темницы ее не суметь сломать.
Горе бедной русалки не выговорить в словах.
Забери меня, море! Но плач ее тих и слаб.
О любви была сказка, но много в ней вышло зла.
О любви было сердце, теперь в нем лишь грусть и страх.
Вдали волны шумят и зовут ее: «О, сестра!..»
***
Хочешь о боли? Так слушай тогда о боли,
жалящей ядовитой меня осой.
Словно русалка, иду по ножам босой.
Хочешь о страхе? Послушай слова о страхе,
липком, тягучем и душащем, как смола.
Словно русалка, потерянная в словах,
в криках, молитвах, проклятьях немых, бессильных
что-нибудь в этой истории поменять.
Скольким русалкам принц верным был до меня?
Хочешь о боли? Но это такая яма…
Пропасть, остовы покоятся кораблей.
Пеной русалкино сердце скользит над ней.
***
Начитавшись историй о жизни своей прабабки,
она лезет на берег моря, хвоста не пряча,
