Мать их — жена Севера — нашла себе занятие, переустраивая покои, в коих надлежало ближайшие дни проживать августейшей семье. На Палатине она присматривала место для нового дворца. Отговорившись, что берёт с собой германцев для надёжной охраны и ограждения от завистливых римских знакомых, Юлия взялась за устроение гнёздышка. Но она, несомненно, лукавила, так сильно опасаясь за жизнь свою и за покой. Среди дикарей — уважительных к слабости женской — она ощущала себя более чем достойно. И варвары относились к Юлии Домне почтительно. Так что Северу пришлось оставить свои резкие замечания в её адрес — прилюдно он даже выказывал уважение и соглашался с ней кое в чём. Ранее в супружеских взаимоотношениях наблюдалось жёсткое первенство Севера. Юлия, ухватившись за ниспосланное ей общество, была душевно благодарна толпе вокруг мужа. Она, сирийка по происхождению, вовсе не чуждая литературе, горячая поклонница патрицианской культуры, со дня нынешнего — августа Юлия Домна!.. Вот и направила модного римского ритора Филострата в шумную компашку мужа, чтобы тот, по возможности, обеспечивал императорский этикет и присутствием своим напоминал Септимию о ней.
Филострат сразу же подал свой голос, как только Север — в который уж раз! — схлестнулся со своим упрямым и избалованным матерью отпрыском.
— В общем строю стоять — не привилегия, а нужда достойных, о, прославленные римские мужи! Порядок — традиция сада, а не сплётшихся кущей! Система строя — мудрость скакунов, а не табуна! А город не есть дикое племя! — устами Филострата настаивал на уважении своих традиций вечный Рим.
Север — ранее совершенно свободный во всем и дерзкий по личному усмотрению — смолк, так и не ответив Антонину.
— Легче лес посечь и огнём пожечь, нежели идти по нему, густому, теряя силы и время... — огласил он своё мнение и вновь припал к запискам Дидия Юлиана. — Пишет, что слащавые девицы денег у него просили, считая его самым богатым человеком в мире. А он недоволен продажными личинами их... Думал, видно, что всё, теперь уже ровно всё, должно быть у ног его само! — пересказал насмешливо Север идиотические мыслишки горе-императора.
— Марионетки послушны, лишь когда ниточка крепка и подвластна тебе одному. Здесь, в Риме, что-то многовато стало властителей, а тех нитей не сделалось больше! — вскрыл тайные немочи Рима Лонг.
— Надо нам взять те нити в свои руки! — вставал решительно Септимий Север и, отбросив на широкую подставку начавший раздражать его свиток, обратился к Филострату: — Возьми и прочти на досуге мысли осла — некогда венценосца римского. Может быть, что-то откроешь грядущим потомкам... Позор! — вздохнул, переживая, цезарь.
— Так угодно было богам. Выгодно и тебе — чтобы предшествовал император-глупец! — заметил ритор, посланник Юлии, сворачивая свиток и готовясь спрятать его в серебряный тубус.
В сей момент к разгорячённому цезарю и подошёл центурион, приведший гостей.
— Цезарь, к Антонину посетители.
— Вероятно, пара шлюх да целая когорта преторианцев? — громко полюбопытствовал Север.
Каракалла оскорблённо сверкнул на отца глазищами, весьма недовольный прямодушным центурионом, кой, приведя гостей к нему, обратился к несносному папаше.
— Нет, повелитель, — проговорил центурион. — Женщин три, две из них — дикарки. С ними некий чистоплюй и вино.
— Не сильно я и ошибся... Дикарки, говоришь? Хм... «Диана прошлых дней, на белом мраморе твоём застыло нетерпенье, изобличи же свой неустрашимый лик и ринься в бой опять!..» — Цитирование по памяти доставило цезарю некоторое удовольствие, он не без гордости покосился на Филострата. — Веди же всех сюда! — скомандовал затем центуриону. — Антонин, Гета, подойдите поближе! — громко призвал далее Север, для всех пояснив: — Дабы исключить всякие интересные шепотки!
Центурион подал знак помощникам, остававшимся при посетителях. К стихшему окружению Севера провели визитёров, пришествие которых в общем-то ожидалось: с недавнего времени многие уж побывали тут с разного рода ходатайствами...
О, эти люди выглядели не очень-то обыкновенно! Педагог со слугой и вином, две светло-рыжие воительницы с растерянными ликами и ослепительная римлянка. Всё внимание мужей тут же приковала к себе, конечно, кротко улыбавшаяся Клавдия... Впрочем, оживление возникло, когда Север оторвал седалище от трона, признав старых своих знакомых, и отступил учтиво от подножия престола ровно на шаг.
— Посмотрите же на этих рыжих бестий — друзей моих! — представил всем Бореас и Лану Север. — Я ещё удивлялся, сколько же можно молчать! Ни единого лишнего слова за весь поход, при том — ни капли ложного стыда!
Цезарь сделал ещё один шаг навстречу воительницам, игнорируя Клавдию и педагога. Амазонки раскраснелись, нежданно попав в центр внимания, и принялись убирать назад взмокшие локоны.
— Они тупы и злобны — таких немало! — бросил в спину разошедшемуся отцу Каракалла.
Север изменился в лице, раздосадованный тем выкриком, но затем, боясь обидеть дикарок, улыбнулся им и всем. Улыбка получилась не очень — с грустью и болью. Окружение разом притихло.
