Разговор с генералом был коротким. Он встретил меня на пороге той же избы, где в прошлый раз, провожая меня под Тарусу, сказал: "Может, свидимся еще..." Свиделись. Обнимая, он захлестнул руками мои плечи, шаркнул небритой щекой по моему лицу.
- Молчи, - взволнованно проговорил он глухим голосом. - Все знаю. Молодчина! Все вы молодцы, ребята... Проходи, садись. Сейчас велю принести чаю. Да ну его к шутам, этот чай! Водки принесите.
Он все так же прихрамывал и морщился при неосторожном шаге раненой, в бинтах, ноги. Серые воробьи бровей то и дело взмахивали крылышками над большими кругами очков; подбородок чуть подрагивал в просторном воротнике гимнастерки.
- Садись сюда, к свету... Ну, ну!.. - поощрительно, и как бы удивляясь, и как бы не веря в то, что ему обо мне доложили, произнес он, глядя на меня поверх громадных очков. - Мы переживаем сейчас такой момент, капитан, когда день, даже час могут иметь решающее значение на том или ином участке фронта. Вы сутки держали в своих руках село - это замечательно! Может быть, именно те батальоны, которые вы растрепали, и прорвались бы к магистралям, к переправам. Все может быть...
- Сколько ребят положили, - сказал я и туго надавил кулаком на лоб, чтобы не заплакать: вдруг ослабли нервы. - Спасибо за помощь. Я впервые видел, как бьют реактивные минометы. Страшно смотреть!
Ардынов оживился, заходил по избе, прихрамывая, возбужденно-радостно потирая руки.
- Вот видишь! Видишь... Погоди, дай срок! Дай только срок...
Старший сержант молча поставил на стол два стакана и налил в них водки.
- За твое здоровье, капитан! - сказал Ардынов, но пить не стал, лишь коснулся краешка стакана губами. Я выпил до дна, без стеснения, хотя, может быть, и следовало здесь вести себя посдержаннее. Я заметил, что на войне почти не пьянеют, даже когда часто и помногу пьют, "закусывая" горем и яростью...
Генерал похвалил:
- Вот и ладно... Дадим тебе людей, дадим технику - она уже прибывает. И люди прибывают. Отдыхай, собирайся с силами, учи солдат - впереди еще много работы.
- Разрешите идти? - сказал я.
- Желаю удачи.
В тот же день я проводил Нину в Москву: она сопровождала раненых. Раненых выносили из изб на носилках или осторожно выводили, поддерживая под руки. Машины стояли рядом у крылечек.
Нине предложили сесть в кабину, но она отказалась, уступив место тяжелораненому, которого подняли на сиденье; боец привалился к спинке и запрокинул бледное неживое лицо с зажмуренными глазами, он не стонал, лишь по дрожащим векам можно было понять, как ему больно.
Когда раненых уложили и усадили в кузова и накрыли одеялами, а сверху брезентом, Нина обернулась ко мне - я стоял поодаль у крыльца и наблюдал за погрузкой. Мы пошли навстречу друг другу. Настала минута расставания, быть может, навсегда. Крик зарождался в груди, возле сердца, рвался наружу и в горле внезапно глох, сдавленный спазмой. Нина, подойдя, долго, очень долго и очень серьезно и печально смотрела мне в лицо, точно старалась запомнить каждую черту. Некоторое время мы молчали, как бы сдерживая охватившее нас отчаяние. Падал снежок, легко, бесшумно. Снежинка, пролетая, зацепилась за ресницы, растаяла и повисла, как слеза.
Нина сказала:
- Уцелей... если сможешь...
Она провела, едва касаясь, кончиками пальцев по моему лицу и тихо пошла к машине - в потертой шинели, в шапке с опущенными наушниками. Обернувшись, она стащила с головы шапку и медленно поклонилась мне. Я рванулся к ней, стиснул ее плечи так, что она застонала.
- Сбереги сына. - Я почему-то был уверен, что у нас будет сын.
Нина улыбнулась, повторила:
- Все будет хорошо...
Она забралась в кузов, втиснулась между ранеными бойцами и накрыла себя одеялом и брезентом.
Я долго стоял посреди улицы, провожая взглядом машины. Нина все дальше и дальше отдалялась от меня. И в той стороне, куда она уезжала, небо, освобождаясь от туч, светлело, наливалось живыми красками. На непокрытую мою голову падал снег...
Глава третья
1
В ноябре в район Серпухова стали прибывать наши свежие части, соединения.
Окрестные леса, населенные пункты, избы, сараи, колхозные дворы - все было забито до отказа: артиллерия, танки, кавалерия, зенитные установки и люди, люди! Прибывшие из глубины России дальневосточники, сибиряки, уральцы, и наши, здешние - пензенцы и рязанцы, горьковчане и костромичи; в шинелях, в нагольных, еще новеньких, будто хрустящих, полушубках белого и оранжевого цвета, с белыми и черными барашковыми воротниками.
Явственно ощущалось, что скоро, очень скоро настанет та знаменательная, та желанная, добытая в таких муках, в таких страданиях, такой кровью минута в истории этой войны, в истории государства, когда, подобно набату, прозвучат слова: "Вперед, на запад!" Дух победы носился над лесами и селениями и вместе с воздухом вливался в грудь, вызывая в душе чувство новизны, бодрости и радостного восторга. Ожидание достигало самого высокого нетерпения...
