– Про дивертисман я сочинил сам! Надоело, не хочу и не могу врать! Кто-то ж должен наконец сказать правду! Не то от вранья уж все мы сдурели! Как же и двигаться вперед, коли сами себе врем?!
Федька отродясь не видала, чтобы Бориска так кипятился.
– И что ты написал? – осторожно спросила она.
– А вот! «Дивертисман!» – это слово Бориска выкрикнул с непередаваемой издевкой и, выхватив у Световида, сунул Федьке под нос листок. – «Сим именем называют известныя собрания танцев и песен, которые обыкновенно в Париже помещают в каждое действие оперы, балета или трагедии. Сие продолжение плясания происходит без всякого порядка, связи и начального действия».
– Отчего ж только в Париже? – удивился Световид. – У нас – иначе?
– Не иначе, сударь… да только неловко… Но содержание должно быть связано хоть каким действием! Иначе нет главнейшего на театре!
– Чего же?
– Ожидания!
– Ого! – Световид подошел и дважды хлопнул Бориску по плечу. – А ты не дурак! Послушай – как избавишься от словаря, иди к нам в компанию. Возясь с балетными статьями, ты выучился занятно писать, ты нам пригодишься.
– Верно? – спросил ошарашенный Бориска.
– Верно. Вот видишь ли, у каждого человека, если это человек с разумом и душой, возникают особые отношении со своим делом. И нужно уметь вовремя сказать: то, что мог, я совершил, могу с чистой совестью уходить и браться за другое дело. Ты несколько лет танцевал в береговой страже, ты отменно знаешь все танцевальные дела, тебе захотелось вступить в спор с общим мнением, ты вступил и спор выиграл, – Световид указал на кипу исписанных листов. – Можешь ли ты еще что-то дать балету? Может ли балет что-то дать тебе? Вот она – твоя точка! Твои отношения с балетом завершены. А теперь, выпустив словарь, переходи к нам, дело для тебя найдется.
Бориска слушал Световида, приоткрыв по обыкновению рот.
– Это не шутка?
– Нет, не шутка. Я убедился в твоем упрямстве и в способности трудиться, ни на что не взирая. Ну что, Надеждин, начнешь новую жизнь?
– Как же я уйду из театра?
– Очень просто – напишешь рапорт в дирекцию и уйдешь. А я, так и быть, помогу тебе довести твой «Танцовальный словарь» до приличного вида. Оставь его мне.
Бориска улыбнулся – и по улыбке Федька поняла, что прощание с театром, кажется, состоялось.
– Я должен подумать, – сказал он. – Походить, подумать…
– Бог в помощь. Будь к ужину. Потолкуем о твоих новых занятиях.
Бориска пошел в сени, где оставил шубу с шапкой, Федька выскочила следом.
– Погоди! Подожди меня на улице, – сказала она. – Пойдем вместе.
Она видела, что в доме Световида неладно. Одно то, что на подоконниках лежали заряженные пистолеты, должно было ее озадачить и удержать от подвигов. Но уж больно хотелось проучить язвительного сильфа.
Федька чувствовала, что может принести важные сведения. И представляла себе лицо Световида – в кои-то веки не каменное, а изумленное. Видела она и себя со стороны – уверенную, независимую, даже высокомерную, именно такую, какая могла бы поставить Световида на место.
Выскользнув из дома незаметно, она подбежала к Бориске и потащила его за собой.
– Что ты затеяла? – спрашивал он. – Куда ты собралась?
– На Васильевский, – отвечала Федька. – Вон, вон извозчик!
– На что тебе?
– Мне нужно на Васильевском кое-что разузнать. Едем вместе, вдвоем веселее! У тебя же все равно других дел нет. А так – покатаешься, по дороге подумаешь, ты же обещал господину Шапошникову подумать! Эй, эй, стой!
Федька превосходно чувствовала себя в мужском наряде. Можно свободно бегать, не подхватывая юбок, можно прыгать по сугробам, высоко поднимая коленки, можно звонко вопить извозчику, чтобы остановился; женственность же сковывает разнообразными цепями. Для той, которая несколько лет носила платья, отделанные розовыми гирляндами, жеманничала и манерничала в танцах, выучилась, невзирая на боль, держать на устах сладенькую улыбочку, побыть хоть малость бойким парнишкой – праздник.
Извозчик попался въедливый, пока Федька не растолковала, куда вести, не срядился за десять копеек, да и потом торговался, выгадывал, клялся, что не сыщет там себе обратного седока. Наконец Федька с Бориской сели в сани и покатили.
По дороге остановили извозчика, подозвали уличного сбитенщика в нагольной шубе и шапке с заломом, который один являл собой целую ходячую лавку: на перевязи через плечо висела у него большая деревянная баклага, обернутая войлоком и холстом, на шее – кренделя и калачи, навязанные на длинное лыко; поперек брюха был особый пояс с футлярами для стаканов, на боку имелась фляга с молоком, которое он по желанию покупателя добавлял в горячий сбитень. Также к поясу был подвешен кулек с булками. Федька взяла для дедова шурина гостинец – постный крендель и калач, рассудив, что этого должно быть довольно.
