– Вон там, впереди. Кабы не деревья, мы бы и новый храм Божий на горе увидели. Только дурак будет чесать по прямой проезжей дороге, где все его видят!
– Ты прав, Пахомыч. Должно быть, Световид догадался…
– Так что, ворочаться?
– Нет. Кати вперед. Коли что – мы их за Пулковым перехватим.
– Эй, эй! – закричал Пахомыч мерину. – Н-но, н-но! Пошел, детинушка! Врешь, не уйдешь!
Азарт погони заразителен – вот только Федька не желала впускать его в душу. Она словно копила ту силу, которая нужна, чтобы своими руками покарать убийцу Бориски. Расплещешь силу – в нужный миг и рука не поднимется.
За высокими елями, чьи разлапистые ветки у земли были длиной чуть не в сажень, грянули два выстрела.
– Стреляют, слышишь? Стреляют! – закричала Миловида. – там – наши! Пахомушка, гони! Ну, будет дело!
Только безумная может радоваться перестрелке, подумала Федька, только совсем безумная.
– Там! – Миловида махнула рукой вправо. – Пахомушка, сворачивай!
– Да как же? Опрокинемся!
– Сани – не экипаж, а мы – не фарфоровые! Сворачивай в лес!
– Эх! – заорал извозчик и, высмотрев тропу, направил мерина между деревьями, поворотив так круто, что Федька с Миловидой чуть не улетели в еловые ветки.
Давно не езженная, присыпанная на два вершка снегом тропа была узка – только-только крестьянским саням впору. Легкие городские санки Пахомыча неслись по ней без затруднений, а вот экипаж бы не протиснулся.
– Что за черт, мы назад, что ли, катим? – изумилась Миловида.
– Не мы – тропа…
Лесным дорожкам закон не писан, кто и как их проложил, отчего вздумал, будто им положено петлять, – тайна великая. Миловида завертелась, пытаясь понять, куда движутся сани. Меж тем прозвучали еще три выстрела, и совсем близко раздался крик.
– Туда, туда! – велела Миловида.
– Застрянем!
– Не застрянем! Наши гонят их по лесу – а мы навпереймы! Фадетта, они хотят пешком уйти в Курляндию! Знаешь, сколько это верст? Шестьсот! – Миловида расхохоталась диким хохотом. – По пояс в снегу!
Если бы Бянкина хоть раз в жизни видела узника, обретшего свободу, она поняла бы буйное поведение Миловиды.
Мерин потащил санки по нетронутому снегу – не так скоро, как желалось бы. Миловида достала пистолет.
– Гляди, гляди, вот он!
Меж деревьев мелькнул и пропал всадник. За ним проскакал другой.
– Это Дальновид! Держись, Дальновид! Пахомыч, заворачивай! Вон, вон туда, в просвет!
Миловида встала в санях, держась за плечо Пахомыча. Впереди оказалась поляна. Там стояли две лошади, а всадники, сцепившись, катались по снегу. Федька тоже встала – и тоже опознала Дальновида, потерявшего в пылу погони шапку. Его противник был вооружен длинным ножом, и Дальновид старался отвести руку с лезвием от горла, но трудно было хрупкому сильфу управиться с крепким детиной.
И, как на грех, санки застряли. Федька соскочила в снег и, высоко задирая ноги, побежала к Дальновиду. За спиной громыхнул выстрел, Федька обернулась – Миловида стояла с дымящимся пистолетом. А драка в снегу меж тем продолжалась. Безумная сильфида, так хвалившаяся своей ловкостью, промахнулась.
Дальновид уже оказался внизу и едва удерживал руку с ножом. Федька, размахивая пистолетом, скакала по глубокому снегу, с ужасом понимая, что не успеет. Вдруг противник скатился с сильфа, словно бы скинутый незримой силой. Тут же Дальновид, упершись рукой, вскинулся на колени. И Федька, подбежав, увидела, что из шеи неприятеля торчит оперенная стрела, а он за эту стрелу держится.
Миловида стояла в санях с луком в левой руке.
– Так-то оно надежнее будет! – крикнула она. – Где Световид, где все?
Ответом были два выстрела, один за другим, грянувшие совсем близко.
Дальновид склонился над раненым и отнял у него нож.
– Черт знает что! – воскликнул он. – Крови вроде немного, а что-то ты ему крепко повредила!
– Он жив? – спросила, подбежав, Федька.
– Жив! Вязать надо.
– Чем?
– У Пахомыча всегда с собой полно всяких веревок.
– Застрял я! – крикнул Пахомыч. – На корневище, что ли, налетел! Без подмоги не выдерусь!
– Экий ты статуй нечестивый! Сейчас помогу! Стереги его, Фадетта. Коли что – стреляй, – и Дальновид побежал к саням.
– Этот и есть главный злодей? – спросил он, подавая Миловиде руку, чтобы свести ее с саней.
– Нет это Полкашка. Хорошо, что не ушел!
– Чудом не ушел! Пахомыч, слезай, будем сани вызволять. Да веревки доставай. Я тебя знаю, у тебя под сиденьями целый амбар добра. Что, Миловида, справедливость торжествует?
Пухленькая сильфида в мужицком тулупе, хорошо знакомом Дальновиду, потому что в нем не раз исполнялась роль дворника с лопатой, быстро обняла сильфа и поцеловала в щеку.
– Погоди, я Пахомычу помогу, – сказал он. – И к нашим. Они там Лисицына с каким-то плешивым в яму загнали, отстреливаются. Их кучер гайдука ранил, Выспрепар какого-то урода подстрелил. Все прекрасно!
Федька смотрела на раненого, опустив пистолет. Она узнала его и страх как боялась, что если прицелится – то выстрелит.
Это был он – убийца, зарезавший Бориску и гнавшийся за ней самой до Смоленского кладбища. Господь услышал молитву и отдал злодея ей в руки. Не в беззащитные руки, а в вооруженные!
