– Куда уж сквернее! Бросит он меня – и все, пропала я… Федорушка, голубушка, коли я в чем перед тобой грешна – прости, бога ради! Хочешь – на коленки встану? – взмолилась Анюта. – Устрой так, чтобы Санька с моим дурнем встретились!
– Да как я устрою, коли сама не знаю, где он?
– Знаешь!
– Не знаю!
– Кто его и спрячет, коли не ты?! А коли он перед моим поклянется, что его у меня не было… Мой-то остолоп уверен, что был, потому и прячется – чтобы меня не выдавать! Федорушка, я заплачу! Ей-богу, заплачу! Вот перстенек – возьми в задаток!
– Да погоди ты со своим перстеньком! – воскликнула Федька. – Ну, скажем, твой узнает, что в ту ночь Саньки у тебя не было! А все другие ночи? Ведь если он стал докапываться, то про все разузнал, понимаешь?
– Про другие – это уж потом! Дай мне ему втолковать, что в ту ночь, когда Глашку удавили, я была одна! А когда он убедится – я и остальную телегу дерьма понемногу разгребу. Тут ведь и дураку ясно – дансерки без сплетен не живут!
Федька задумалась.
Деньги, которые обещала Анюта, могли быть больше денег, которые можно получить от Шапошникова. Однако история какая-то сомнительная, и веры Анюте нет.
– Я, вот те крест, не знаю, где Санька, – сказала она. – Он должен сам меня отыскать, мы так сговорились. А когда это будет – бог его знает.
– Его уж третий день нет, пора бы и появиться, – ответила Анюта. – А перстенек-то ты возьми, выручай! Ты мне пригодишься, я тебе пригожусь, на том и стоим…
Федька подумала – и взяла задаток.
Но сделала она это, чтобы Анюта хоть ненадолго оставила ее в покое. Сама же, перекусив, пошла искать Петрову.
Дуня-то как раз вызывала у нее доверие, несмотря на свои странствия по начальственным постелям. Она была хорошей, опытной дансеркой, и в береговой страже судачили, будто в ней есть цыганская кровь – уж больно черна. Хотя фигуранты честно признали – коли эта цыганка позвала бы в постельку, несогласных не нашлось бы.
– Ну, теперь Красовецкому хоть Саньку приведи, хоть турецкого султана, – сказала Дуня. – Прок один. Он твердо решил от Платовой избавиться.
– А ты почем знаешь?
– Есть у меня один обожатель, рассказал – он невесту высмот рел совсем молоденькую, шестнадцати лет и с хорошим приданым. Коли будет умен – отдадут. Только Платовой не сказывай.
– Отчего?
– Оттого, что может понаделать дурачеств. Он, видать, собирался дать ей отступного, а тут эта история с покойной Глафирой – ну, он и обрадовался, что деньги сбережет. Так что не сжалится, нет! А будет Анютка колобродить – приедет с молодцами и все бриллианты заберет, на подарки молодой жене. Так пусть бы она сидела тихо…
– Она меня не послушает.
– Ну и будет дура.
Федька поняла, что рано она обрадовалась, и лучше бы вернуть перстенек. Мало ли какие возникнут интриги – лучше Саньку в них не впутывать.
– А не знаешь ли, когда Степанову отпевают? – спросила она.
– Не знаю, да и никто из наших, поди, не узнает, – отвечала Дуня. – Ее же на съезжую отвезли, там в холодной избе лежала. Вебер мне сегодня сказал – ее оттуда забрали. А кто забрал – неведомо.
– Откуда Вебер прознал?
– Ему начальство велело – он Ванюшку туда спосылал. Тоже ведь забота – родни у Глафиры нет, матушка два года как померла, брат еще раньше уехал куда-то и пропал. Так что кому хоронить? Думали – нам придется.
– Может, брат объявился?
– Тогда бы Ванюшке сказали. Ясно же, что все дансеры и фигуранты на отпевание прийти захотят, и хористы, и оркестранты. А так – кто-то увез покойницу, и видно, что человек не из простых, коли позволили. Ты, матушка, лишних вопросов не задавай! – прикрикнула на Федьку Дуня. – Я вижу, ты своему Саньке услужить хочешь. А не надобно! Поняла?
– Поняла, – буркнула Федька.
Найти Анюту, чтобы вернуть перстенек, не удалось, – дансерка сбежала.
Федька в большой задумчивости пошла в уборную, где, по ее расчетам, никого не должно было быть, и обнаружила там рыдающую Малашу.
Они были хорошими подружками, хотя Малаша моложе чуть ли не на три года.
– Что еще стряслось? – спросила Федька.
– Васька изругал!
– С чего это?
– Не знаю! Я на него даже не глядела! Меня в пару с Гришкой поставили, мы фигуры учили, а Васька вообще в другом углу был! Федорушка, что делать? Я не могу больше!..
– Да забудь ты его, он твоего ноготка не стоит, дурак он и ругатель, ничего больше! – запричитала Федька. – Ты красавица, ты в дансерки выйдешь, а он кто? Из дансеров в фигуранты слетел! На что он тебе нужен?
– Я жить без него не могу…
– Так Малашенька, он же по бабам избегался! Из него муж не получится – он уж привык каждый раз с другой! У него с Натальей не вышло – она не дура! Так он на всех и злится! – в двадцатый, наверно, раз объяснила Федька. – А ты бы лучше о Гришке подумала. Его хотят во вторые дансеры перевести. И ты ему нравишься, ей-богу, нравишься!
– Он говорит – ты с офицером жила, да он тебя бросил, на что ты мне?
– Гришка?!
– Васька!
– Ваську твоего скоро из театра поганой метлой выметут! – закричала возмущенная Федька. – Чья бы корова мычала! Он-то с кем только не жил!
