Федька думала, думала – и, когда устроили перерыв, сделала знак Ваське-Бесу, чтобы вышел вместе с ней прохладиться на лестницу.
– Чего тебе? – спросил Бес.
– Вася, помнишь, за мной кто-то увязался, а ты его отогнал? Кто это был?
– Не твое дело.
– Отчего?
– Оттого! Прямо же сказал – доносчиков не люблю и сам доносить не стану.
– Это был Шляпкин, – уверенно сказала Федька. – Его наняли, чтобы убить Глафиру.
– Чушь несешь.
– А вот и не чушь. Я знаю, за что ее убили.
– Будет врать-то, – почти любезно буркнул Васька.
– Она была брюхата.
– Ну и что? У нас вечно какая-нибудь дура брюхата.
– Дашь ты мне слово сказать?! – возмутилась Федька. – Глафира потому была брюхата, что замуж вышла. Ее обожатель на ней повенчался, и лишь тогда она ему далась. А когда она показалась с прибылью, он испугался. Он знатного рода, и ему богатую невесту сватали. Кабы Глафира к его родне пришла и живот свой показала, скандал бы вышел.
– Откуда такие новости?
– Добрые люди сказали. Так кто за мной шел-то?
– Не твоя печаль. Вдругорядь не пойдет.
– Почем ты знаешь?
– Он меня видел и узнал. Я под окном стоял, в окне свечка горела. И он догадался, что я его тоже узнал. Коли с тобой, с чучелой рябой, что случится – он знает, я молчать не стану. Уж это он знает…
– Так кто таков?
– Не твоя печаль.
– А коли он убил бедную Глафиру?
– А как бы он ее мог удавить? Его в тот вечер в театре не было. Всех же расспрашивали, никто его не назвал. Это ты, матушка, сдуру дребедень городишь. Не бойся, он тебя не тронет…
Теперь Васькин голос был уже не грубым, а обычным, даже отчего-то печальным.
– Вася, отчего ты не женишься на Малаше? – вдруг спросила Федька. – Отчего ты ее гоняешь? Только из-за того гвардейца? Так когда это было! И он уж про нее давно забыл! А у нее с той поры…
– Да знаю, знаю! – перебил Васька. – Не то!
– А что? – тут Федька вспомнила покойницу Глафиру. – Женат ты, что ли?
– Какого черта! Бесприданница она, – объяснил Васька. – А сколько мы в береговой страже вырабатываем – сама знаешь, курам на смех. Я же дансером был, я знаю, как жить надобно! А сейчас – на водку хватает, и ладно. Ты бы ей богатого жениха приискала – вот это будет хорошо… а я – что? Я – голодранец!
– Васька, ты ее любишь… – прошептала потрясенная Федька.
– Иди ты к попу на плешь!
И Васька, резко повернувшись, ушел.
После общей русской фигурантов опять развели по залам: девицам следовало пройти заново пляску подружек невесты из оперы Матинского «Санкт-Петербургский гостиный двор», а с мужчинами Канциани ставил танцы для оперы «Деметрий». Потом опять всех свели вместе – Канциани, объявивший себя поклонником великого теоретика Новерра, вздумал перенести на сцену Каменного театра лучшие балеты своего кумира и выбрал «Ясона и Медею». Это был большой и сложный балет, со многими ролями, в том числе и для учеников Театральной школы, возня с ним предстояла длительная. А если вспомнить, что на носу Масленица со множеством спектаклей, в том числе и дворцовых, то береговая стража совсем затосковала. Вся надежда была на великий пост, точнее, на его первую неделю, когда все театры закрывались и артисты получали отпуск.
Вечером, изрядно позже того времени, когда завершался обыкновенно спектакль, фигурантов отпустили, и Федька поспешила в дом Шапошникова. Она устала и хотела поскорее прилечь. На следующий день уже начиналась Масленица.
Федька столковалась с Бориской и Малашей. Фигурант, даром что считался придурковатым, нашел три семейства, где хотели устроить домашние концерты, и непременно с хорошей русской пляской. Пляску решено было позаимствовать из «Мельника – колдуна, обманщика и свата». Федька сговорилась с костюмерной мастерской, чтобы взять на время наряды, а Малаша – с оркестрантами, насчет нот. Пляски были просты, любая девица, обучавшаяся музыке, могла исполнить аккомпанемент или же усадить играть своего клавикордного учителя. А после домашнего концерта артистов оставляют ужинать. Тут, статочно, будут и товарищи по ремеслу из Деревянного театра, и кто-то из хористов. Масленица для артиста – труд, но тем дороже эти краткие часы общего застолья, когда никто зла не помнит, гадостей не говорит, а все чистосердечно радуются.
Предвкушение Масленицы было едва ль не веселее самого праздника. Федька не мечтала о высоких стопках жирных блинов тридцати сортов с множеством закусок, ей просто хотелось видеть вокруг счастливые лица – и сердце подсказывало, что непременно увидит Румянцева.
Шапошниковский дом, построенный весьма причудливо, имел, по Федькиному разумению, два двора, выходивших на разные улицы, а статочно, и третий. В том, через который сама она попадала вовнутрь, собаки не было, но несколько раз она слышала звонкий лай. Видимо, псина днем сидела где-то в будке на цепи или даже впускалась в дом, а ночью бродила по другому двору.
