– Ясно. Вы полагаете, что этак заработаете больше, чем в театре, и за пять лет скопите приданое.
– Скоплю быстрее.
– Не та должность.
– Мне нужны знакомства. Если будет другой способ получить деньги – пропади они пропадом, эти танцы.
– Ого… С вами лучше не ссориться.
– Если вы можете мне помочь – то помогите, а если нет – заплатите, сколько вы мне должны, и расстанемся.
Оставаться в доме, где живет Санька, она не желала. Переночевать – и уйти, даже не попытавшись с ним увидеться.
Шапошников прошелся по комнате.
– Я вас не отпущу, – сказал он. – Вы понаделаете глупостей. И денег не заработаете, и жизнь себе испортите. Но я предлагаю вам должность, которая принесет деньги. Служить вы будете мне и еще одному господину. Коли все пойдет, как надобно, вы сколотите себе приданое быстрее, чем за пять лет.
– Что за должность?
– Сильф. Или, точнее, сильфида.
Федька вспомнила письма, найденные в рабочей комнате.
– Я не умею летать, разве что на «глуаре».
– И не придется. А что вы умеете кроме кабриолей и антраша?
– Ничего. Но я научусь.
– Писать?
Федька посмотрела на Шапошникова с негодованием:
да, береговая стража грамотностью не блещет, но тот же бездельник Петрушка в состоянии записочку изготовить, Малаша с Анисьей записывают в тетрадки хозяйственные сведения: как испечь царские блины или отбелить простыни. Несколько мгновений спустя она сообразила: речь о письмах сильфов, пролетавших над Парижем и присевших на колокольне.
– Я трагедию, как господин Княжнин, не напишу, но могу изложить связно… мысли или приключения… только чтобы запятые потом кто-нибудь расставил.
– А мужской костюм носить доводилось?
– Доводилось. Я еще в школе часто за кавалера танцевала. И в театре случалось, как раз сегодня была кавалером в свите Париса.
– Вот и славно, – сказал Шапошников. – Вы не спросили о деньгах. Поскольку вы ради этой службы, возможно, оставите театр и танцевальную карьеру – скорее всего, на время, но коли пожелаете, то навсегда, – то платить вам менее, чем вы получаете в береговой страже, я не могу. Вы будете получать сперва сорок рублей в месяц, потом – прибавки, коли будете усердны. Жить – у меня, в палевой комнате. Дом настолько велик и бестолков, что вы можете месяцами не встречаться с господином Румянцевым – разве что сами пойдете его искать.
– Я хочу задаток.
– Извольте. Двадцати рублей довольно?
– Да.
– В Великий пост театр закрыт, и вы сможете служить нам без помех. Еще – вам доводилось ездить верхом?
– Нет.
– Лошадей боитесь?
– А чего их бояться?
– Отлично. Теперь – последнее. Вот тут у меня в поставце ром. Выпейте чарку. И ступайте спать. Он уложит вас с непривычки наповал. Утром же – извольте в рабочую комнату. В этом для вас ничего не изменилось.
Ну, разумеется, подумала Федька, хоть все гори синим пламенем, а для него важнее всего на свете – картина! Но насчет рома он, похоже, прав. Это средство должно помочь. Пусть Шапошников видит в ней говорящую фигуру с полной головой вздора, пригодную только для возлежания на топчане в голом виде, – начхать! Лишь бы только дал способ заработать приданое.
– Где ваш ром? – спросила Федька.
Напиток был ароматен, и она чуть было не выхлестала большую чарку залпом.
– Стойте, стойте, – удержал Федькину руку живописец. – Возьмите с собой, а то до постели не дойдете. Эта отрава бьет по ногам. Придется вам ночевать в коридоре на полу, как таракану. И знайте – вы приняли верное решение. Приданое у вас будет.
– Благодарю, – ответила она.
Шапошников улыбнулся. Федька увидела ту многообещающую прореху меж передними зубами. Странно, подумала она, вот амурной пылкости-то и не было – погладил, как кошку или моську. То есть совершенно никакой пылкости. Как же он собирался проказничать в постели?
Однако верить ему можно – так решила она, спеша с чаркой рома обратно через весь дом в палевую комнатку. На душе полегчало.
Касательно рома живописец был прав – средство оказалось действенное, оно раскрыло в Федькиной голове все потайные дверцы и выпустило самых неожиданных чудовищ. Никогда наяву Федька не испытывала такой телесной жажды, как в хмельном сне. Там она позволила любить себя сперва надзирателю Веберу, потом Петрушке-лентяю, прямо на сцене, в опустившемся для такого случая вниз «глуаре», среди деревянных огненных языков и тряпичных лавровых ветвей. И сама требовала от них бурной страсти. Во сне она была уверена, что имеет на эту страсть полное право.
Проснулась Федька в ужасе – а ну как рядом лежит кто-то из развратного сна? С трудом осознав, что бред кончился и началась явь, Федька ощутила, едва ли не впервые в жизни, головную боль.
Постучал и заглянул Григорий Фомич, осведомился, будет ли сударыня завтракать, через пять минут принес таз и кувшин с горячей водой, свежее полотенце.
– А что положено пить наутро после рома? – уныло спросила Федька.
– Само пройдет.
Приведя себя в божеский вид и поев, она поплелась в рабочую комнату.
– Доброе утро, сударыня, – сказал Шапошников. Был он невозмутим – как будто не случилось ночного разговора. Федька косо посмотрела на него и полезла на топчан.
