Крепко и туго стягивали в кружке у ефрейтора Штыка под эту песню пучки. Под конец песни вздохнул и стал подпевать без слов и сам Антон Антонович, задумчиво поглядывая то на скошенные луга, то на осокоря, тронутые позолотой осени, то в небо, где кружили ястреба.
Работа кончилась. На луг приехала фура из школы, запряженная парой сытых лошадок. Ее с верхом нагрузили заготовленной лозой. По одному пучку осталось на брата в руках; рота выстроилась, держа пучки, подобно ружьям у ноги.
— Смирно! Ружья на плечо! — скомандовал Антон Антонович.
Отчетливо и ловко мальчишки вскинули пучки розг на плечо.
С песнями рота пошла к городу домой.
— Слабых к каптенармусу! В цейхгауз, одеваться! Дядьки, слабых к каптенармусу! — прокричал в дверь вестовой.
— Что за спех? — спросил Штык. — Мы отдыхаем — за розгами ходили. Сейчас только пришли.
— Приказано всех слабых одеть к завтрему. Экзекуция будет на плацу. Менделя привели!
— Да ну?! Опять его пымали, беднягу? А думал далеко уйти.
— Так он со мной и шел вместе, — сказал Берко.
— Ты чего же молчал? Ну, теперь ему конец… Ребята, слыхали? Музыканта опять поймали.
— Слышали сами, — угрюмо, устало ответили с нар. — Ты племяша-то веди, куда велели. На такой парад торопятся одеть.
— Берко, айда в цейхгауз.
Берко едва мог подняться с нар: от тысячи поклонов, сделанных им по одному за каждым срезанным Штыком прутком, у племяша разломило поясницу.
— У меня сломался хребет! — охнув, закричал Берко.
— Ладно! Я тебе его поправлю, — злобно ответил дядька и ткнул Берка в поясницу кулаком.
— Что, полегче?
— Да, господин дяденька, ой, мне совсем легко!
— Ну, так идем!
Цейхгауз был за двором, рядом с батальонными мастерскими. Войдя в раскрытые ворота склада, Штык крикнул:
— Здравия желаю, господин каптенармус!
— Слабого привел?
— Точно так.
— Ну, подбирай все, что полагается, по раз меру. В раншир его поставили?
— Нет, еще не мерили.
— Подбирай на глаз.
